О стихотворенье,

из камня и неба,

 из неба и камня,

моя Никорцминда!

Застывшего немо,

меня

ты в себе растворяешь

и неба,

 неба врата

предо мной растворяешь.

...Кто к небу вознес Никорцминду?

Кто создал все это?

Ваятель —

взял он орнамент из тени и света,

 на спицах лучей,

что художнику ниспосылают светила

бессонных ночей.

О непреодолимая сила

гармонии,

вечная,

вещая

сила искания,

 пришедшая в мир ораторией

ставшего музыкой камня!

Здесь создал творец,

как ему повелели созвездья,

легчайшие арки,

колонн голубые соцветья.

Здесь волею вышней

привел человеческий гений

игру полусветов и мраков

на грань сновидений...

Кто гений? Кто он,

 полубог,

чье одно мановение

 в двенадцать окон Никорцминды

 вдохнуло горение

священное,

линий полет к облакам устремило

и пламенем светлого храма

века озарило?

И Время

вкруг купола

 стало подобием нимба,

 и церковь в сиянии этом,

 как белая нимфа...

Ты в солнце паришь,

ты светла,

высока н надмирна,

но, словно порыв

вдохновения,

ты, Никорцминда,

порыв

разомкнувшихся вежд и простершихся дланей —

всех линийI

Свершенье надежд,

исполнение желаний,

покой и пространство

сердцем ты даришь, Никорцминда,

затем, что стоишь

на грузинской земле

нерушимо.

И в отблеск восхода,

как в сон о тебе наяву,

как возглас восторга,

 твой купол

 упал в синеву,

 мир линий и ритмов,

зов звонов.

Паденье в пространство,

 паренье

на плещущих крыльях грифонов

прозрачно

твое, Никорцминда...

Я славлю исканья!

Веками,

храня и меняя обличье,

исканья

из камня.

Венец их пою,

 прославляю величье

твое, Никорцминда!

— За нашего бога, мой Гурам! За бога, который не сидит на облаках, не моет бороду, не орошает землю дождем, который ради нас душу отдаст черту!

Я выпил и закрыл глаза. Кругом мерцало, переливалось море синих, розовых звезд. Потом я почувствовал на плече чью-то огромную лапу и открыл глаза. В тумане вырисовывался незнакомый великан с бухгалтерскими счетами в руках. Это был не бог. Это был черт, явившийся за нашими душами.

...Мать сидела у окна и что-то читала. Она была настолько увлечена, что не заметила, как я вошел в комнату. До сих пор я ни разу не говорил ей, что пишу стихи. Она, в свою очередь, никогда об этом меня не спрашивала. Тем не менее я чувствовал, что мать о чем-то догадывается — часто ночью, мучась над непокорной рифмой, я вдруг замечал ее любопытный, настороженный взгляд. Мысли мои путались, я закрывал тетрадь и ложился спать. И вот сейчас я понял, что в руках у матери моя заветная тетрадь.

— Мама!

Мать вздрогнула, быстро захлопнула тетрадь и испуганно взглянула на меня.

— Эту тетрадь, сынок... — она запнулась. — Ты не обижайся... Прочту и положу на место.

Во взгляде матери я уловил мольбу, и мне стало ужасно неловко.

— Что ты, мама! Я просто стеснялся показать их тебе, думал, не понравятся...

— Сейчас дочитаю, осталось два-три стихотворения.

Я вышел на кухню. Когда спустя несколько минут я вернулся, мать накрывала па стол.

— Ну как, мама, понравились стихи? — спросил я с наигранным равнодушием.

Мать улыбнулась и кивнула головой.

— А все же?

— Так себе... — ответила мать.

— Как?! — удивился я.

— Ну да, стихи ничего себе! — повторила мать.

— Не нравятся? — спросил я испуганно.

— А тебе нравятся?

У меня вдруг пересохло во рту.

— Разумеется... Пишу — значит, нравятся... Каждому нравится своя работа.

— Как сказать... Вот я, например, недовольна своей работой — обед получился невкусным.

— То, что не нравится, я выбрасываю!