Черный Зуб вышел первым. Боком протиснулся между повозками, держа горящий факел перед собой; переступил через оглобли, сделал несколько шагов и остановился.

— Все будет хорошо, — сказал десятник, обернувшись.

Он подошел к краю тумана и сунул в него факел. Туман отодвинулся. Десятник сделал еще шаг и махнул древком. Пламя затрепыхалось, и на миг почудилось, что оно совсем погасло. Но огонь разгорелся, и вокруг десятника образовался огромный выпуклый пузырь.

Мрак отступил.

Черный Зуб обернулся и помахал рукой.

— Ну что, княже? — спросил Злоба.

— Выступаем, — мрачно произнес Горыня. — Делайте факелы, зажигайте их и двигаем. Идем плотным строем. И без паники. Чтоб не было толкотни. Увижу, кто струхнул, задурил — зарублю, так и знайте.

— Эх, была не была! — гаркнул Злоба.

— Злоба. — Горыня обернулся на пороге. Большая прядь волос небрежно упала, закрыв один глаз. — Слышь? Заткнись, прошу. Не желаю слышать тебя. Не желаю, ты понял?

Злоба недобро ухмыльнулся.

— Ага. Услышал, понял. Пустая бравада, говоришь? Что, я тебе братца твоего напоминаю? Мы со Светозаром дружили по малости лет. Он всегда смотрел на меня с завистью — и всегда подражал. А я и не противился: пусть хоть на мужика будет похож парень-то. Только быстро он возомнил себя невесть кем. Думал, что ему все подвластно и дозволено. Побил… да что там, изувечил сестренку мою — вот так товарищу-то удружил! Помнишь?

— Злоба, — сказал Горыня. — Уймись.

— Нет уж, ты мне рот-то не затыкай. Братец твой думал, что ему все с рук сойдет. А я в ответ пару-тройку зубов вынес гаду. Крепко же мне тогда досталось от Вятко, исполосовали мне спину вдоль и поперек и сослали на дальний рубеж, поближе к степнякам. Но правда была на моей стороне. Братец твой, слава Высеню, благополучно подох, а Вятко образумился и вернул меня из ссылки.

Стучали топоры и мечи, с треском раскалывались сухие скамьи. Горыня молчал, не смея поднять голову, слушал не шелохнувшись.

— Вот — именно так. — Густой бас великана, дрожа, расходился по терему, впитываясь, кажется, во все уголки. — Подох, сукин сын. И я считаю, я уверен, что это отродье и превратило твоего отца, да и тебя отчасти, в то дерьмо, кем вы являетесь. И как вы со Светологором обращались? Думал, всем наплевать? Напрасно, напрасно. Весь Стан вас проклинает! Вам срам и всему вашему роду. И не зыркай на меня. Я тебя не боюсь. Мне даже смешно об этом говорить — «боюсь»! Ты, собака, поднял руку на родную сестру!

Искра, поначалу слушавшая Злобу с удовлетворением, все больше злилась. Взглянув на родного брата — пристыженного, униженного, уничтоженного, — она прониклась к нему жалостью.

«Не Злобе его судить, — подумала она. — Я его осужу, и никто иной».

Она подошла к великану и влепила ему пощечину.

— За что? — пробормотал он, потирая щеку.

Но Искра не ответила.

Отряд двинулся к Жертвеннику в молчании. Хмарь пузырилась, отступала и надвигалась снова, закручивалась над головами, заставляя вздрагивать и поспешно вытягивать перед собой факелы, и молиться, и изрыгать проклятия.

Хмарь шипела и рычала. Она как будто заигрывала с людьми — досадной пылью, покрывшей стол Вселенной. Сейчас смахнет ее, и не останется даже воспоминания…

Искра обратила внимание на Девятко. Тот ехал, хищно выгнув спину и с ненавистью — ненавистью! — вперив взор в Горыню, ехавшего впереди.

Он хочет его убить! Как же так? Да он ли это — ее «дядька»? Где его кривая хитрая улыбка? Добродушные морщинки вокруг глаз? Искра вдруг поняла, что совсем не знает его — бывшего раба, бывшего вора, разбойника, искателя приключений — десятника Девятко. Что за тайны он скрывает? Зачем вернул кинжал брату? Что за ритуал это? Что он означает — приговор? Вызов?

— Если ты тронешь Горыню, — приблизившись, прошептала она, — пожалеешь.

Девятко осадил лошадь и вцепился в ее руку. Пальцы его были холодны.

— А что ты мне сделаешь? — прошипел он.

Искра испугалась.

— Пусти меня. Пусти, а то я закричу.

— Иди! — рявкнул он и грубо оттолкнул девушку.

Искра холодно взглянула на него, прошептала:

— Прощай. — И пришпорила лошадь.

С лица Девятко точно слетела маска. Он резко переменился — взгляд его снова подобрел, встревожился…

— Постой! — крикнул он. — Погоди!

«Что это я? — подумал он. — Что на меня нашло?»

И тут его охватило доселе неведомое чувство тревоги, опустошения, предчувствия…

Он словно наткнулся на обомшелую полуразрушенную стену, выплывавшую из дымного сумрака справа и терявшуюся в такой же мгле слева. Стена преграждала вход в Пустоту, но в ней обнаружилась расселина. И вихрь, несущий с собой тысячи опавших листьев, песок, град, бог знает что еще, затягивал туда. И он не мог сопротивляться этой силе.