— Миш, там у Галаги что-то с мотором, подмогнуть бы… А я тебе отгул. Если, конечно, согласен…

— Ага, — откликался Миша и через минуту натягивал на себя промасленную робу.

Жена его, Нина, веснушчатая, тоненькая, что стебелек, прямо из себя выходила.

— Ну что за человек, — говорила она, заталкивая мужу в карман бутерброд. — Они там без рук, что ли? Кто везет, на того и кладут!

Но уж если Харину приходилось туго: заныривал на дно ключ или кончалась дефицитная набивка для сальников, Миша, бывало, лишь кивнет Женьке:

— Сгоняй-ка к Галаге. Займи.

И запасливый Галага, дрожавший над каждой гайкой, доставал из трюма моток набивки, кряхтя, отрезал кусок под угрюмое ворчание Женьки:

— Что ты жадишься, скважина! Больше отмеривай, а то Мише свистну.

Веселый, задиристый Женька буквально молился на своего старшого, во всем признавал его верх. И жалел по-своему.

— Дай пожму пульт, отдохни, — просил он Мишу. — Двужильный ты, что ли?

— Конечно, дай нам на пару, — несмело вставлял я, все больше проникаясь симпатией к молчаливому работяге и умельцу Харину. — Вон на других снарядах отдыхают. Час положено, законно же!

В самом деле, в ночной тишине лишь один наш снаряд не умолкал ни на минуту, брызгаясь светом фар. Сроки поджимали, в пятилетке участку предстояло намыть еще не одну предмостную дамбу-дорогу. Но на каждом шагу стопорили естественные трудности. Вот и здесь часть дамбы проходила по болотистой приокской пойме. Поэтому и выдвинули лучший, харинский, земснаряд на самый стержень Оки, на донную гальку. Галька шла тяжело. Земснаряд, усами тросов привязанный к раскинутым якорям, дрожал как в лихорадке. С визгом подымались и опускались сваи — шаги. Стрелки амперметра метались в круглых выпученных шкалах. Маневрировать надо было быстро, и Миша не мог никому доверить пульта.

Потный, с обострившимся лицом, он по-прежнему казался мне идолом, но уже добрым, всемогущим и знающим. А мы с Женькой были вроде ангелов-хранителей, причастных к высокому мастерству. Правда, внешне оба скорее походили на чертей — перепачканные, мокрые от бесконечных лазаний по трубам.

Иногда ночная река озарялась плывущим заревом теплоходных огней. В этих огнях, в непривычных наплывах легкой музыки было что-то щемящее, полузабытое. Мелькали в распахе тента фигуры танцующих. В такие минуты я испытывал смешанное чувство отчуждения и гордости. Залитые светом, сжимая в зубах папиросы, мы с Женькой замкнуто красовались в окне рубки, словно на виду у всей Вселенной. Лица в мазуте, кепки набекрень: вот, мол, какие мы, рабочие люди.

Женька запускал вслед туристам этакий словесный штопор. Так было и сегодня. Теплоход прошел, в полосе нашего прожектора высветился кусок моста, часть гигантской дуги, той самой, ради которой люди не спали ночами, ковыряя речное дно. Голубовато вспыхивала сварка, словно над рекой рождались и умирали звезды. Монтажники в масках, похожие на марсиан, копошились возле крана, подававшего бетонные кубы.

От моста закричали:

— Эй, гиды, есть курить?

— Обедняли? — огрызнулся Женька. — Догоняй теплоход, а то там буфет закроется!

Обычно Женька не очень-то был щедр на курево. И то сказать: у самих ночь длинная. Но сегодня, все еще глядя в синюю темь, проглотившую последние огоньки теплохода, машинально вытащил пачку и, когда у борта захлюпали весла мостовиков, не глядя, кинул ее — точно на бак.

— Если подмокли, сваркой подсуши!

«Что это с ним?» — подумал я.

…Уже перед самым рассветом серебряную от прожекторов дорожку воды пересекла лодчонка от берега. В ней маячила фигура в косынке. Шурочка! Мы как раз устроили маленький перекус — хлеб, молоко. Труба была приподнята, вода промывала дюккер.

Миша первым увидел лодку, встревожился: что там на дамбе? Не размыло ли?

Лодка замерла невдалеке, держась против течения. С весел стекали блестки воды… Нет, кажется, все в порядке, иначе Шурочка поспешила бы.

— Эй, чего там?

— Чо надо?! — это вставил Женька. Весь он стал какой-то нахохлившийся, губа прикушена. Мы все трое стояли на палубе, опершись на перила.

— Тебя спрашивают: чего надо? — повторил Женька, голос прозвучал сипло, с нарочитой небрежностью.

— Если не надо, уйду…

Мы с Мишей переглянулись и посмотрели на Женьку.

— А я тебя не держу… — уже менее уверенно обронил Женька. И сплюнул за борт.

Плеснуло весло, нос лодки слегка уже отвернулся, и я заметил, как Женькины пальцы впились в перила, даже косточки побелели. Лодка помедлила. В свете прожектора глаза девчонки блестели бирюзой. Женька опустил голову.

— Тебе повестка, — донеслось с лодки. — Еще с вечера мать передала. Да там на дамбе делов, чихнуть некогда… В военкомат!

— А я знал, — усмехнулся Женька, — мне еще в субботу в военкомате пообещали.