Мысли текли пустые, путаные. Впереди два свободных дня. Можно тряхнуть зарплатой в Доме журналистов, а после выспаться у кого-нибудь из холостых друзей. Я подумал об этом без удовольствия. Что грозит Давыдычу? Время такое. Строгое. И чем черт не шутит, когда бог спит… На стройке Давыдыча любили, старые речники начинали с ним в тридцатых годах и, наверное, будут жалеть, если его опять, как в прошлом году, стукнет инфаркт. А-а, черт! Ни в какой Дом журналиста я не пойду, а пойду я по друзьям-товарищам в газетные редакции, надо же как-то подстраховать Давыдыча, иначе мне кусок не полезет в горло.

Я не заметил, как вошел этот, с портфелем.

— Он все отрицает, Иван Михеич, — донесся от стола уже знакомый звук пилы по трухлявому дереву.

— Правильно отрицает.

— То есть как — правильно? Это еще посмотреть надо.

— А что смотреть, когда нет у него никакой дачи.

— То есть как — нет?

— Ну я же вам русским языком толкую. Нет! Что тут неясного. А у вас разве есть?

— Да, но… — казалось, он зажевал что-то несъедобное и никак не мог проглотить. И вдруг загорячился: — У меня нет — это неудивительно. А у него почему? Такая зарплата. И прогрессивка. И жена. Живут двое. Мог бы и иметь!

— Э, батенька, — вздохнул Михеич, уткнувшись в бумаги, — дача, она времени требует. Когда ему? У нас своих пятьдесят объектов с хвостиком. И потом, знаете, народ всякий. Построишь честно, а найдется этакий… И начнет копать. Потом иди, доказывай, нервов не хватит.

— Да, вообще… конечно, — сдержанно рассмеялся гость, и лицо его пошло пятнами. Он все еще пытался защелкнуть стоявший перед ним на столе давно закрытый портфель. — Как говорится, на нет и суда нет. — И уже с порога: — В общем, рад знакомству… И что все обошлось, так сказать, ко всеобщему удовольствию.

— Вряд ли, — буркнул Михеич, когда за гостем захлопнулась дверь. — Какое тут удовольствие, одни нервы. — Крякнул. И, почесав в затылке, подмигнул мне, насмешливо дернув усами. — Ну давай, присаживайся, рассказывай, как у вас там дела-делишки…

— Эй, капитан, заснул?

Я вздрогнул — кричали снизу, с катера…

«Ястреб» серым утюжком уткнулся в берег, просев кормой. Люди ждали переправы. Но за блестким от росы стеклом кабины не маячила шляпа моего старшего, моториста. «Где же он? — екнуло сердце. — Заболел? А может, просто… вчера ведь была получка. Значит, я — за него!»

— Крути колеса!

Какая-то жуткая легкость вдруг подхватила меня, бросила по обрыву к рассветно-сизой реке. Ноги скользили.

Наконец я отвязал чалку и неловко плюхнулся на палубу.

Неделю назад я только мечтал водить катер. Бывало, смятый усталостью, навалясь на поручни земснаряда, глядел, как скользит по воде «Ястреб» — относит в сторону дымок капитанской сигаретки. Он мчался от берега к берегу или торчал с умолкшим мотором на середине реки, пока не заорут с причала… Рядом — рукой подать и вместе с тем далеко, в ином, сказочном, легком мире.

Руки, чужие от волнения, промерили бензобак, обтерли ветошкой стекло. Затем сняли крышку отстойника, погрузившись в щекочущий холодок воды. Две-три песчинки попали в ладонь — стоило открывать? Но я действовал, как лунатик, стараясь в точности повторять движения моего загулявшего капитана. Рабочие переговаривались, равнодушно поглядывая на мои манипуляции, — им скорей бы отчалить, дело ждет.

Я нажал на стартер. Раз, другой… Как в тумане, замаячил с боку Миша Харин. Сел рядом. Рука его потянулась — щелкнуло зажигание. Я совсем забыл об этом проклятом зажигании, но сделал вид, что не успел включить. Сжав баранку, сказал хрипло:

— Кинь курить!

Он не сунул мне в рот сигаретку, как бывало в рубке земснаряда, положил пачку мне на колени. Но тут я увидел руку Женьки Петренко и принял от него зажженное курево.

Я был благодарен Женьке, моему бывшему напарнику на снаряде. Вообще мне с ним повезло. Недавно Женьку вызывали в военкомат, но потом дали отсрочку, пока не будет намыта дамба. Не будь этой отсрочки, вкалывать бы мне на снаряде, и никуда ни шагу. А так, на катере, больше свободного времени. На досуге выну блокнот, кое-что запишу. За месяц набралось впечатлений.

Легкий гул мотора вошел в меня нетерпеливой, ликующей дрожью. «Ястреб» развернулся, едва не заехав снова на берег, и, стыдясь оплошки, ринулся к стрежню реки.

— Как дела, Миша? — крикнул я что-то уж слишком весело. И не дождался ответа.

Река была гладкой и белесой. Лишь кое-где от налетевшего ветерка мгновенно взметалась темная зыбь, точно в воду швыряли горсти песка. За моей спиной смех, говор. Спорили, кто сколько намыл за месяц грунта. Наш снаряд, то бишь теперь Мишин и Женькин, переплюнул соседей: сорок тысяч кубов!