Смотрю в его глаза, которые сейчас сверкают ярче, чем все огни Нью-Йорка, чем все огни мира.

— Год назад я стоял здесь и думал, что иногда одно и то же место может успокаивать и наоборот — быть ненавистным. В тот момент… — Крис подходит ближе, обвивает меня одной рукой и заглядывает в глаза, — в тот момент я его ненавидел, потому что ты… — он выдыхает клубки пара и прислоняется своим лбом к моему, а я дрожу и зарываюсь в мягкие шоколадные волосы, — тогда я думал, что потерял тебя навсегда, улетел в другой город, на другой континент за 6863 мили, через Тихий океан… Только бы не сойти с ума от отчаяния. Но сейчас… рядом ты, и это лучшее место в мире, и лучший день, Миллер.

Его дыхание согревает, а губы касаются моих. Ветер окутывает нас, хлопья снега танцуют в невообразимом вихре и блестят в свете огней, а мы в этом эпицентре. Ни морозный воздух, ни замерзшие руки не помеха тому, что он рядом, его губы на моих губах, и его руки на талии.

— Все-таки нам надо в более теплое место или я отморожу себе все, — шепчу в его губы, расплывающиеся в улыбке.

— Ты права, малышка, но мы еще сюда вернемся, — он целует в висок, бросает задумчивый взгляд вдаль, и прижимает меня к себе. — Надо будет сказать Рокфеллеру спасибо за строительство этого прекрасного здания.

— Так ты его все-таки знаешь? — удивляюсь и смотрю во все глаза на веселого Берфорта, но он только легко целует в губы и загадочно улыбается.

***

Почему-то сейчас для меня гаптофобия или еще какая фобия, отходит на последний план, когда мы оказываемся в пентхаусе Берфорта — еще немного, и я просто взорвусь. Пальцы быстро расстегивают его рубашку и пробегают по гладкой загорелой груди. Крис прижимает к себе, проводит кончиком носа по шеи и шепчет:

— Никаких связываний. Я уже вижу, как ты придумываешь план, Миллер.

— Я такая предсказуемая? — ладонь Берфорта ложится на затылок, а уголок губ поднимается.

— О нет, малышка, ты точно самая непредсказуемая девушка из всех.

Мы поднимаемся на второй этаж, все время спотыкаясь, целуясь и смеясь, но когда попадаем в комнату, мои глаза расширяются от удивления, и я останавливаюсь. На стене над кроватью висит картина Николаса, нарисованная разноцветными карандашами, где я с оголенными ключицами. Пазлы складываются, и теперь все становится на свои места. Так вот, кто скупил картины после выставки Бредли. Смотрю на Берфорта и щурюсь, а он делает невозмутимое лицо, словно не при делах.

— Думаешь, я бы кому-то позволил смотреть на мою женщину?

— Я должна была сразу догадаться, кто этот чокнутый, — вздыхаю и качаю головой. — Откуда ты вообще узнал о выставке?

Крис обнимает меня и проводит губами вниз к ключицам, а я замираю и прикрываю глаза от ощущений, наполняющих тело и разум.

— Ты как всегда в центре внимания, Миллер. Надеюсь, у того художника не осталось других картин? — Берфорт отрывается и смотрит из-под бровей, но я прикусываю язык, чтобы не ляпнуть о нашем «ужине» у Николаса. Может когда-нибудь и расскажу, но не сейчас.

Крис медленно спускает по рукам ткань, оголяя кожу, воспламеняющуюся от его взгляда, а я теряюсь в водовороте чувств. Платье лежит на полу, а Берфорт почти невесомо проводит кончиками пальцев по коже. Губы приоткрываются, а он шепчет в них:

— Я сказал тому художнику, что ему чертовски повезло рисовать мою женщину, но если он припрятал хоть одну картину… — Крис прикусывает нижнюю губу, а изо рта вырывается стон, — кому-то будет очень плохо.

— Собственник, — почти что хриплю и улыбаюсь.

— Конечно. Ты только моя, Миллер.

Крис опускается на кровать, а шелковистые пряди касаются моей кожи, на которой волоски поднимаются дыбом от его нежных рук и слов. Сейчас касания обжигают, но приятно — теперь они не причинят больше боли. Кошмар не ворвется в сознание, страх не испугает меня, я знаю, что есть человек, который сможет излечить все раны.

Берфорт ласково берет ладонь и кладет себе слева на грудь, а я смотрю в его пылающие черные глаза.

— Ты ведь чувствуешь, как оно бьется?

Тук.

Тук.

Тук.

Размеренно, спокойно, не как мое — оно готово хоть сейчас выпрыгнуть наружу. Крис сжимает мои пальцы, через которые проходит стук его сердца, и проводит костяшками по скуле, задевая губы.

— Оно давно бьется только для одной. Сколько бы не было девушек. Ты меня отравила, Миллер.

— Могу сказать то же самое, Берфорт, — шепчу в ответ и провожу пальцами вниз по его груди, останавливаясь на ремне.

Все лишнее оказывается на полу, а Берфорт нависает надо мной, окутывает притягательным ароматом, глаза впиваются в мои, исследуют каждую частичку тела, а пальцы изучают кожу.