Как-то старший куда пошлют говорит председателю сельсовета:

— Игнат Васильевич, вы же все-таки власть в селе, а бегаете следком за мной, будто привязанный, будто я то ли межу вам перепахал, то ли в борщ начихал. Раз есть у вас такая нужда, наведывайтесь лучше ко мне домой.

И Перекучеренко повадился в хату Хомы, чтобы, наглядевшись на грибка-боровичка и нахохотавшись вволю, полечиться от заикания, от которого никакие врачи излечить не могли…

Неспроста говорят: людская молва что морская волна. Немало таких гостей наведывалось к сельскому ясновидцу. Ладно, у Перекучеренко был природный недостаток, и некоторые из тех, что со всех сторон шли к Хоме, тоже имели врожденный недостаток. Но ведь не все, не все! Один заикался, потому что в ночи со своей законной женой повстречался — да и перепугался! Другой заикался, потому как его в Сухолужье погнали с должности колхозного кладовщика и сказали, чтоб в тюрьму собирался. Третий заикался, ибо хотя в Липовке в сельмаге и проторговался, но еще не попался. Какому-то мужчине из Кривошеев сводило судорогой красное, как раскаленный чугунок, лицо, когда он пытался сказать: «Мне совесть не дает спать». Дядька из Чудов, который работал учетчиком, начинал заикаться, когда видел: как бы он в середине людского коллектива ни держался, а неожиданно для себя или наперед вырывался, или в хвосте оставался.

Так вот, всякие заики наведывались к Хоме — и такие угодливые, что хоть к ране прикладывай, и те заики-лентяи, которые воз не тянут, и те заики, что вымоют ложки — да и выльют борщ! Грибок-боровичок то свинье пойло готовил, то из-под коровы навоз вычищал, а то правой рукой Мартоху по вечерам обнимал, а этим заикам большего и не надо. Они следком за грибком-боровичком увязывались или к свинье, или к корове, или к Мартохе — и хохотали. Хома ложку после молочного киселя облизывает, на космический спутник в небе любуется, лягушачий концерт в камышах слушает — заики знай себе хохочут. И, казалось бы, не с чего хохотать, а они для своей пользы и для своего здоровья все хотят как можно больше хохота урвать. А больше всех старается тот, что из Сухолужья, бывший колхозный кладовщик, которому велели в тюрьму собираться; и тот из Липовки, что проторговался, да пока что не попался; и тот из Кривошеев, что никогда совести не знал — да и ту продал.

Известно, что Перекучеренко был честный заика и до конца так и не понимал, в какую компанию попал, но, как это там говорилось и говорится: с какими заиками поведешься — от таких заик и наберешься, поэтому, хочешь не хочешь, а и на честного заику Перекучеренко можно было навешать всякую напрасную напраслину!

Некоторые из этих заик выздоравливали и делались большими болтунами, языки у них без устали бекали и мекали, словно голодные овцы. Кому-то (как тем из Кривошеев, Сухолужья или Чудов) помогало только на какую-то неделю, и опять они должны были наведываться к Хоме, чтобы подлечиться. А яблоневский председатель сельсовета — опять-таки хотя и из честных заик! — тоже вынужден был почаще являться на сеансы хохота, ибо хоть и помогало ему, но недолго.

— Игнат Васильевич! — уверял его старший куда пошлют. — Не сомневайтесь, вылечу ваше заикание хохотом. Видите, у вас перерывы в процедурах, вы же не всегда застаете меня дома. А ведь я мог бы к вам и в сельсовет заходить после работы на ферме.

— Э-э, Хома, лучше уж я буду ходить к тебе, я не лодырь, на котором воды не навозишь.

— А то приходите на ферму. Пока я у скотины вожусь, вы б и посмеялись вволю.

— Кто ж это, Хома Хомович, станет при всем честном народе хохотать над таким тружеником, как вы!

— А вы где-нибудь спрятались бы за скотиною — и хохотали бы, и лечились бы!

— А что народ скажет? Народ скажет, что вы, Хома Хомович, трудитесь, а я насмехаюсь.

— Почему же насмехаетесь? С недугом своим боретесь.

— А кто на ферме будет знать, что я борюсь с недугом? Никто и не поверит. Поэтому и скажут, что от меня пользы, как из черта смальца…

Теперь вы поняли, куда смотрел яблоневский сельсовет, когда на его территории жил и куролесил такой чародей, как грибок-боровичок?

Тут, видно, следует сказать о том, что до сих пор Хома не болел никакими болезнями. Ибо Хома как здоровым удался, таким все время и обретался. И нельзя было о нем сказать, что горбатого и могила не исправит, или черную кошку белой не сделаешь, или кривое дерево не очень-то выправишь.

А здоровяком из здоровяков Хома потому, во-первых, удался, что всегда здоровой работой увлекался.

Он сам как-то похвалялся, что ему поработать — будто пьяному с горы скатиться. На грибке-боровичке колхоз «Барвинок» и держался: Хома черпал силу в колхозе, а колхоз черпал силу в Хоме. И трудно сказать, кто из них был сильнее в этой дружбе — старший куда пошлют или колхоз «Барвинок». А то, что работы в колхозе всегда хватало, так ведь и здоровья у грибка-боровичка никогда не убывало. И чем больше он трудился, тем здоровей и краше становился. А стоило только ему поменьше на ферме покрутиться, глядишь, и сила словно убывает, и уже с лица румянец пропадает, будто ему ночью приснилось такое, что и не к ночи будь помянуто. Вот ведь какая великая и малоизученная лечебная сила в колхозном труде сокрыта!

Во-вторых, как мы уже говорили, никто не мог так воспользоваться всей красой и силой могучего украинского слова. Работая, старший куда пошлют никогда не оставался бездумным, наоборот, в его мыслях зеленел, цвел и плодоносил весь мир. Мир этот существовал не отдельно от Хомы, а в самом Хоме, он ощущал мир в естестве своем, в цвете, в запахах, в музыке. А поэтому Хома походил будто бы на большой цветущий букет, где были благодатка, черногорка, манник, кошачий горох, квасница, дикий шафран, дурман, белокопытник, блават, водяной трифоль, змеевик…