В-третьих, источник здоровья Хомы таился не только в колхозном труде, не только в могучих ресурсах неумирающего украинского слова, а и в том, что Хома всегда был точно определен в космическом пространстве, без каких-либо отклонений сориентирован по отношению к небесным телам.

То есть речь идет о физической ориентации тела грибка-боровичка относительно планет, звезд, астероидов и т. д.

По какому времени жили и живут в Яблоневке? Ну, по местному там, по киевскому или московскому. Кто-то про время и знать не знает, кто-то про время ничего и не слышал, потому как из хаты вышел. А грибок-боровичок, кроме киевского, московского и местного времени, не мог обойтись ни дома, возле жены, ни на животноводческой ферме без местного среднего солнечного времени, без поясного времени, без декретного времени, без эфемеридного времени и без местного звездного времени. Гей-гей, вся эта ориентация старшего куда пошлют нужна не столько, может, для того, чтоб не опаздывать по утрам на ферму к скотине, сколько для того, чтоб в любую минуту дня и ночи тело яблоневского колхозника было точно определено относительно всех небесных тел. Скажем, грибок-боровичок всегда твердо знал видимый радиус Солнца, проекцию солнечной оси вращения на плоскость орбиты, гелиографическую широту центра солнечного диска и долготу центрального меридиана Керрингтона. Кожей своей старший куда пошлют ощущал и селенографическую широту и долготу центра диска Луны, а также физические координаты Марса, Юпитера и Сатурна.

Зачерпывая воду из криницы, грибок-боровичок сам себе мог сказать:

— Ага, комета Стефана-Отерма уже прошла через созвездие Овена…

А сидя за пивом в чайной, мог буркнуть даже и такое:

— Ты гляди, где уже эта комета Туттля!

И никто из любителей пива не понял бы из этих речей ничего и на маковое зернышко.

Конечно, можно было б подробно рассказать про то, какие связи существовали между грибком-боровичком и кольцами Урана; между грибком-боровичком и «черными дырами» звездной массы; между грибком-боровичком и белыми карликами; между грибком-боровичком и движением отдельной пылинки в кольцах Сатурна по круговой орбите. Можно было б детально рассказать и про то, как грибок-боровичок ощущал не просто секунду, а секунду атомную, ибо вот это ее постоянное ощущение тоже имело немалое значение для яблоневского колхозника, тоже влияло на его трудовой энтузиазм, на поведение в коллективе, на отношения с соседями, да мало ли на что еще!

Но хватит горы переворачивать, потому что, сколько их ни переворачивай, все так же стоят они недвижимо!

Возможно, крепкое физическое и душевное здоровье старшего куда пошлют и вправду держалось лишь на неуемном и добросовестном колхозном труде и на могучем украинском слове, а вот держалось ли оно так же и на выверенности и четкости причинно-космических связей — неизвестно, кто-то, может, и не согласится с этим, будет возражать.

— Га?! — скажет почтальон Федор Горбатюк, могущий похвалиться умом проницательным и едва не энциклопедичным. — Хома не кашляет даже тогда, когда Марс проходит созвездие Девы? Болтайте-заливайте! Увидим, что станет с Хомой, когда Марс переместится в созвездие Скорпиона.

А спустя какое-то время опять выступит среди яблоневского народа почтальон Федор Горбатюк:

— Га?! Говорите, Хома даже не поморщился, когда Марс переместился в созвездие Скорпиона? Увидим, что грибок-боровичок запоет, когда Марс перейдет в созвездие Стрельца!

А еще немного погодя:

— Га?! И не поморщился Хома, и Лазаря не пел при полном здравии? Подождите немного, пусть только Марс доберется до созвездия Козерога!

Но у старшего куда пошлют не убавилось силы даже тогда, когда планета Марс переместилась в созвездие Козерога, потому что, видно, никакое расположение планет не могло пошатнуть его стойкий дух, ибо, видно, любое расположение планет — и благоприятное, и неблагоприятное — шло только на пользу яблоневскому колхознику!

Потому как он научился-таки танцевать на сосновой основе и на липовой изнанке, то есть в решете, и в дырки не попадать.

Так вот, Хома на здоровье не жаловался, и Мартоха не жаловалась, но однажды с ними произошел странный случай, про который следует рассказать хотя бы вкратце. Какой случай? В темных сенях Хома и Мартоха бацнулись лбами, да так бацнулись, что у обоих из глаз брызнули золотые жуки, в головах загудели шмели, в ушах завозились тараканы.

Вышли муж с женою во двор, глядят — и Яблоневки не узнают, глядят — и себя на своем подворье не узнают. И так они после того удара в темных сенях изменились, что впали в детство и про работу в колхозе забыли, а уселись на зеленую траву у криницы.

— Давай будем играть и петь, — сказала Мартоха Хоме. Так, будто она была девочкой, а Хома — мальчиком. И запела тоненьким, как ниточка, голосом: — Дайте бабе киселя, будет баба весела, дайте бабе рыбы, станет баба дыбом.

Хома ответил хрипловатым, как у петушка, голоском:

— Дед пошел по грибы, баба за опятами, дед свои пересушил, баба в сундук спрятала.

Хома дрыгал задранными кверху ногами и пел:

— Шу, не плачь, спечем калач, медом помажем, тебе покажем, сами съедим, тебе не дадим.

А Мартоха сучила ногами по траве, выводила:

— Уточка — ледком, ледком, а волчонок — следком, следком, а уточка в воду, а волчонок — ходу!

Хома щеки надувал и со смехом повторял:

— Шел черт с базара, нес полну торбу товара, глядь — колода через воду, только стал он на колоду — бултых в воду! Выкис, вымок, вылез, высох, стал на колоду да опять бултых в воду.

— Солнце светит, дождик сеет, колдунья мак веет!

Вот так Хома с Мартохой, бацнувшись лбами и впав в детство, игрались на зеленой траве у криницы, сидели, щедро пересыпая разговор старыми прибаутками к старым детским играм. Уже, казалось бы, давно те прибаутки угасли в памяти, как угасает жар в догоревшем костре, — но ведь, послушайте только, опять ожили после такой оказии и выпорхнули из их душ на волю.

Со временем, уже ближе к вечеру, шмели в Мартохиной голове гудели все тише, пока и вовсе не умолкли, будто вон повылетали. И тогда, перестав качать и стучать ногами, Мартоха спрашивает: