Выгоняя в поле корову, Хомко обращался к ручейку: «Бережок-татко, водица-матка, благословите воды напиться!» Чтоб подружиться с калиной, на ее ветви цеплял гостинцы — будь то голубая ленточка, конфетка в красивой обертке или сорванный в жите василек. А зимой маленький Хомко украдкой набирал в деревянную ложку киселя, выходил в сени и с порога задабривал киселем жгучий мороз, что лютовал на дворе: «Гей, ты, мороз-морозище, приходи есть мой кисель, только овес не морозь!»

Сидя в поле возле стада, Хомко надеялся, что в чертополохе у кринички, в овсе можно найти смерть, от которой умирают люди. Смерть можно было б спрятать в полотняную пастушью котомку, крепко завязать веревочкой и отнести в тот лес, что чернеет далеко-далеко. Там залезть на высокое дерево, привязать котомку к вершине, так, чтоб только птицы и могли видеть ее. И с той поры перестали б умирать люди в Яблоневке, и баба Явдоха жила бы на этом свете вечно, пока светит и греет солнце. Все рождались бы — и никто не умирал, и тогда никто б ему не загадывал загадки про мертвеца, которого несут на кладбище. Мол, отгадай, дитятко, что это такое вчера случилось в нашей Яблоневке: пять голов, четыре ума, на восьми ногах, а имеют сто пальцев?! Но как, ни внимательно высматривал он ту смерть, надеясь найти и спрятать ее в окрашенную соком бузины котомку, все ж таки не нашел ее, где-то она по белому свету шаталась-рыскала.

Маленький грибок-боровичок учился вызывать дождь: в жару ловил на болоте жабу, накрывал консервной жестянкой и бил по жестянке палкой, чтоб жаба заквакала. Ведь когда жабы заливаются в болоте — непременно жди дождя. А когда ему вместо жабы попадался рак, Хома закапывал его живым в песок. А если не было под рукой ни жабы, ни рака, а солнце палило, хитрый Хомко выбрасывал из хаты во двор веник и терпеливо ожидал, когда небо затянется тучами и пойдет дождь. Случалось, что жаба, рак или веник таки помогали, дождь собирался и капал если не через день, то хотя бы через неделю, но что же вы хотели, в детстве Хомко только учился магии, поэтому не удивительно, что и его могли преследовать неудачи.

Какие только желания не посещали в эту пору буйную голову грибка-боровичка! Иной раз хотелось найти на лугу или в поле козлиный следочек, оставленный копытцем, чтоб из этого следочка украдкой выпить дождевой воды. Вот если бы попался ему козлиный следочек, вот если б он выпил чародейной воды, то превратился б в козленочка, гулял бы себе на воле, и никто никогда в Яблоневке бы не узнал, что это хоть и козленочек, но на самом деле — маленький Хомко в козлиной шкуре и с козлиными рожками.

Батька Хомы, охраняя колхозную кошару, подстрелил волка, что как-то темной ночью вознамерился полакомиться ягненком или овечкой. Снятая с волка шкура сохла подвешенная к балке на чердаке. И разве ж не додумался Хома в один темный вечер напялить на себя волчью шкуру, разве не ходил повсюду в поисках больших камней и не прыгал через эти камни? И ходил, и прыгал, обмирая в волчьей шкуре от жгучего страха — ему все казалось, что вот-вот он таки превратится в волка, вот-вот встретится чародейный камень, который превратит его в серого. Потому что есть такие камни, есть, прыгнул в волчьей шкуре через этот камень — и ты уже волк, прыгнул назад — и ты уже человек. А если не удастся перепрыгнуть назад, то на всю жизнь останешься хищным зверем, отец и мать не узнают и отрекутся от тебя, мыкаться будешь по чащам лесным, охотиться на дичину, подкрадываться будешь темными ночами к колхозной овечьей кошаре, пока тебя не пристрелит сторож, пока не убьют охотники — и лишь после смерти своей ты избавишься от волчьей шкуры и опять превратишься в человека, в Хомку…

Уже тогда, на заре своей юности, маленький Хомко верил, что сумеет когда-нибудь если не горами двигать, то хотя бы раздвигать яблоневские горбы; что научится не только вызывать дождь в засуху, а и собирать дождь из туч и хранить его в больших чанах и макитрах; что научится прятать в крепкие кожаные котомки целые табуны норовистых ветров — и выпускать их тогда, когда ему вздумается, а то даже продавать на ярмарке в районе; что научится поворачивать реки вспять, перепахивать дно и засевать его хлебом; что научится исцелять больных, лечить тяжелые недуги. Хомко мечтал обрести такую силу, чтоб суметь украсть месяц с неба над Яблоневкой, спрятать его в печи или в кладовой, а когда все перепугаются — выпустить месяц на волю, пусть светит для всех, потому что Хомко не скопидом.

Статья в районной газете заканчивалась обещанием: «Продолжение следует». Научные материалистические позиции в статье были лишь обозначены, вместе с тем ее насквозь пронизывал дух субъективизма и преклонения перед предрассудками. Возможно, грибок-боровичок и не чурался предрассудков, возможно, в детстве эти предрассудки повлияли на его психику, на рост и формирование феноменальных способностей, которые уже в зрелые годы превратили старшего куда пошлют в сверхчеловека, но разве не следовало все эти факторы осмыслить с критических позиций? Разумеется, именно с критических позиций!

От несчастий и умный поглупеет, такая-сякая напасть любому спать не даст… Что ж тогда говорить про старшего куда пошлют, когда эти напасти валились на него так, как ветки на медведя: если ветка маленькая, медведь в сердцах бурчит, а если большая, топтыгин молчит!

Здесь уже говорилось о том, как, бацнувшись лбами, грибок-боровичок с родной женой впали в детство и заигрались во дворе у криницы. Это вызывающее омоложение, да еще визит начальника районной милиции самого товарища Венецийского, шум, поднятый буржуазными органами дезинформации, туманное выступление районной газеты (с этой, будто из области «черного юмора» взятой угрозой «продолжение следует») — все эти факторы привели к заметной, так сказать, макоцветности в голове старшего куда пошлют.

Макоцветность Хомы прежде всех заметила его родная жена Мартоха, которая всегда задним умом была крепка, ибо у нее и голова выросла, и ума много вынесла. А подглядела она, как утром Хома взял кувшин молока — и никак не исхитрится выпить. И так хотел голову свою всунуть в кувшин, и сяк — не лезет голова никак! Тогда взял Хома корыто, вылил туда молоко, поставил посреди хаты — и давай хлебать оттуда, даже без всякой ложки. Мартоха так оторопела, что промолчала, не сказала ни единого слова, словно язык свой одолжила аж в Большое Вербное, а его и до сих пор не вернули.