Так или приблизительно так размышлял Хома отлученный, сидя за пластиковым столиком в буфете и стараясь прибегнуть к внушению. И тут, видно, непременно следует сказать о том, что лицо у грибка-боровичка стало меняться, эге ж, оно уже походило на лицо буфетчицы Насти; и глаза его вспыхнули карим женским сиянием, хотя до сих пор карим женским сиянием глаза старшего куда пошлют не вспыхивали; и губы его твердые, будто сыромятные батоги, округлились и смягчились, будто ту кожу под дождем вымочили, и даже брови-стрелы изменились, сделавшись пушисто-невесомыми, словно бабочки, игриво-привлекательными. Если бы Хома отлученный в этот момент тронул свое колено, то оно показалось бы ему соблазнительным и круглым коленом буфетчицы Насти!

Наконец, еще больше сосредоточившись на санс-контакте, вскоре Хома сам себе стал казаться не Хомою, а буфетчицей Настей, да, буфетчицей, одетой в синюю юбку и пестренькую блузочку, в тугом бюстгальтере и шелковом трико, со вчерашним перманентом на голове. Оказавшись в женском теле, грибок-боровичок внутренне не изменился и не утратил способности самостоятельно ориентироваться в буфете, и мысли его остались по сути мужскими мыслями, хотя, может, кто-то надеется, что мысли его и желания стали женскими, ничуть не бывало, сохрани господь!

Вступив в такой санс-контакт с буфетчицей Настей, отлученный Хома не просто почувствовал, что будто переселился в дородное женское тело, а и ощущал удовольствие от этой близости, которое всегда возникает между мужчиной и женщиной. Видно, такое же удовольствие ощутила и Настя за буфетной стойкой, потому что на лице ее засияла счастливая улыбка.

Грибок-боровичок опять таким образом сконцентрировал свою сансу, то есть жизненную силу, чтобы в своей голове и в голове буфетчицы Насти воссоздать образ бутылки «Зубровки»! Наконец этот волевой приказ дошел до буфетчицы, женщина взяла нужную бутылку на полке и, как завороженная, двинулась к Хоме, а грибок-боровичок, сосредоточенный и хмурый, в этот момент со стороны напоминал человека, который вчера крикнул, а сегодня ждет, что ему отзовется.

— Знаю, Хома, — сказала она ласково, — что не ведаешь, куда деньги девать.

«Ну, перцепиентка Настя, — продолжал заниматься мысленным внушением грибок-боровичок, — а теперь в твоем и моем мозгу я воссоздал образ граненого стакана, только не засиженного мухами, а чистого».

Перцепиентка Настя, поставив бутылку «Зубровки» на стол, вернулась к прилавку и принесла граненый стакан.

«Ну, перцепиентка Настя, — мысленно внушал свои команды старший куда пошлют, — теперь принеси не жареного мороженого хека, а хороший кусок румяного окорока!»

— Хоть ты, Хома, и не такой хорошенький, как свинья в дождь, но вот тебе закуска вкусненькая, — промолвила Настя, возвращаясь с окороком, который достала из потайного места.

«А теперь, перцепиентка Настя, в твоей и своей голове я воссоздаю образ сковороды, на сковороде шкварчит свиное сало, на сале жарится яичница из десяти яиц от курочек-леггорнов!»

— Горюшко ж ты мое! — испуганно вскрикнула буфетчица Настя, и лицо ее стало таким хорошим, будто улыбалась чертям за гроши, и печаль в ее глазах отодвинулась, будто копна гороховая. — А где же это я возьму яички от курочек-леггорнов?

И, сделавшись от отчаяния такой большой, как краюха в руках голодного, махнула из буфета на розыски.

Собрался народ в буфете, шумит, ругается, ожидая медлительную буфетчицу. Но вскоре Настя появилась с яичницей на сковороде, несет ее и улыбается так, будто гостю дорогому. И Хома ей также улыбается, словно на дешевом коне вволю наездился. А народ все шумит, возмущается, что такое внимание к старшему куда пошлют, да еще и отлученному от колхозной работы, а ему, народу, которого никто не отлучал от колхозного труда, никакой чести и уважения. Конечно же, если бы узнали, что буфетчица с грибком-боровичком пребывают в санс-контакте, то, может, и не возмущались бы, а так…

Выпив и хорошо закусив, Хома отлученный пошатываясь вышел из чайной. Летнее солнце в небесах смеялось над грибком-боровичком, скаля на него золотые зубы. Грибок-боровичок тоже соскалил зубы, подмигнул солнцу лукаво и спросил:

— Гуляй, душа, без кунтуша [10] , эге ж?

Пошатываясь, подался к автобусной остановке, бормоча под нос всякую бессмыслицу:

— Бутум-бас, бутум-басты, а кто будет свиней пасти?.. Била Хима Евдокима, пошла в суд подавать, присудили Евдокиму еще деньги отдавать!

На автобусной остановке грибок-боровичок увидел чернявую молодицу, что сидела на скамье, ожидая попутного транспорта. Молодица так блеснула на него смоляными горячими глазами, что у подвыпившего Хомы отнялись ноги, а сердце оборвалось и упало куда-то далеко в живот. «А что, если вызвать ее на санс-контакт?» — мелькнуло у него в голове.

Хома забыл, что горилка мешает при санс-контактах, что его знаменитые каналы жизненной силы ослабели, что сознание не способно эффективно контролировать рой микрочастиц, а что уж там говорить про автоматизм в достижении определенной силы и концентрации этого сгустка сансы.