Так вот, Хома усилием мышц и воли пытался сообщить микрочастицам определенную энергию и привести их в движение, а они лишь хаотично крутились, и не думая собираться в каналах жизненной силы, — собственно, так ведут себя микрочастицы каждого подвыпившего человека. Грибок-боровичок не смог собрать микрочастицы ни в маленькие, ни в большие потоки, которые бы циркулировали по его телу, он не ощущал разрежения зон в устьях и дельтах протоков, куда бы пытались ринуться микрочастицы из окружающего пространства. Конечно, от этих мышечных и волевых усилий микрочастицы двигались и, двигаясь, создавали шум, и если бы красивая чернявая молодица прислушалась, то даже на расстоянии услышала бы этот беспорядочный шум в теле Хомы, что торчал неподалеку. Но сколько грибок-боровичок ни сосредоточивался на иконописном образе жгучей молодицы, сколько ни притягивал волевым напряжением ее образ к себе и в себя, как ни пытался нейтрализовать свою психическую деятельность — ничего не удавалось, хоть плачь! Уже и так и сяк сосредоточивал свое внимание на мелкой точке сознания, с которой стремился посмотреть на погожую летнюю Яблоневку черными смоляными глазами перцепиентки, то есть привлекательной молодицы, пытался как можно дольше удержаться на этой точке сознания — и все ему не везло, ничего у него не получалось.

Тут с тяпкой в руках показалась Мартоха, возвращающаяся домой с поля. Еще издали увидела своего Хому, еще издали поняла, почему он торчит на автобусной остановке.

— Что, Хома, оказался в дурнях со своей сансой? — спросила Мартоха, которая знала про все грехи, водившиеся за ее мужем. — Стал таким слабым, что только, если под хвост перца, тогда зашевелится твоя санса?

— Разленилась моя санса, — вздохнул грибок-боровичок, нисколько не смутившись от того, что Мартоха застала его во время разнополого санс-контакта.

— А все потому, что ведешь себя непристойно, пьешь горилку, а если бы вел себя пристойно, то не прохлопал бы такую славную молодичку, вошел бы с нею в санс-контакт. Мне, Хома, аж стыдно перед людьми за тебя, что ты стал такой никудышный, и перед этой чернявой молодицей стыдно!

Они шли домой, и по дороге Мартоха все распекала и стыдила своего Хому. Ибо если душа меры не знает, ибо если грибку-боровичку горилка будет так дорога, ибо если пьяный свечки не поставит, а только все повалит, то санс-система вообще выйдет из строя. Нарушится циркуляция сансы, испортятся каналы, по которым она двигается, окажутся тщетными все усилия по очистке санс-системы. А вдруг санса грибка-боровичка начнет бесконтрольно переливаться прямо на улице в санс-систему какого-нибудь первого встречного яблоневца! В таком случае что может произойти? Может произойти такое, что организм Хомы будет все время мучиться от постоянной нехватки сансы, зато организм этого яблоневца пострадает от ее излишков, и грибок-боровичок даже не узнает, что, сам страдая, он одновременно причинил неожиданные страдания другому колхознику или трудовому интеллигенту.

Так вот, Хомушко дорогой, говорила по дороге домой сердечная Мартоха, негоже брататься с зеленым змием, ибо испоганишь свою санс-систему, атрофируются каналы, а в магазине их не купишь, из-под полы не достанешь. А твоя санса, Хомушко золотой, ой как еще понадобится и дома в хозяйстве, и в колхозе, когда минет твой срок отлучения от работы. Хорошенько подумай, Хомонько ненаглядный, с чем вернешься ты в коровник!

Всю жизнь проработав в колхозе, Хома и ведать не ведал, какое это несчастье, когда тебе закрыли доступ в колхозный коровник и вырвали вилы из рук. Казалось бы, роскошествуй вволю, предавайся лени, чтобы тебя называли отпетым лодырем без царя в голове, чтобы день был свят, пока дела спят, но ведь Хома не такой, другого такого старшего куда пошлют во всем свете не найдут!

После встречи с Мартохой на автобусной остановке, когда по причине большого перепоя грибку-боровичку не удалось войти в санс-контакт с красивой молодицей, он кое-как перекантовался ночку. Утром Хома почувствовал себя будто в печи испеченным. Зная с детства, какое от немощи есть средство, грибок-боровичок из хаты своей выскочил и Яблоневку перескочил. А как Яблоневку перескочил, то очутился с утра пораньше не где-нибудь, а как раз возле колхозного коровника. Радуясь, что сейчас он наконец дорвется до вил, Хома так рассиялся, стал лицом такой пригожий, что был бы еще лучше, да дальше уж некуда.

Но слишком рано Хома отлученный в предвкушении ударного труда так похорошел лицом! Ибо как только грибок-боровичок переступил порог коровника, как только жилистыми руками ухватился за держак вил, скрипнули несмазанные двери уголка отдыха. Эге ж, скрипнули двери, и, шелестя устилающей пол желтой соломой, в коровник вошли четверо односельчан. У Хомы и вилы выпали из рук, когда разглядел в полумраке коровника зоотехника Невечерю, почтальона Горбатюка (лубяное лицо, глаза-щепки), деда Бенерю (физия — как гречаник высохший) и долгожителя Гапличка (сам весь худенький и вытертый, как столбик, к которому привязывают скотину).

— На работу прибежал, Хома Хомович? Вспомянула баба деверя, что добрым был? — спросил зоотехник Невечеря, и в голосе его зазвенел хмель, будто с рассветом человек уселся перед винной бочкой, проверить, не скисло ли вино. — А мы думали, что ты и дня без работы не выдержишь, еще вчера тебя ждали, замешкался что-то ты.

— Знаем, что ты мастер языком и так, и сяк, а делом ты мастер ого-го-го как! — пробубнил почтальон Федор Горбатюк, как бубнят те, что привыкли сами с собой в хате разговаривать, потому что больше не с кем.