— По дому? А кто за меня закончит эксперимент, который я ставлю на своей шкуре? Что мне скажет научно-техническая революция? Скажет, что не испугался волка, а убежал от совы?

— Значит, тебе дороже научно-техническая революция? Дороже эксперимент, чем я?

— И ты мне дорога, но разве можно так: и показался, и сховался?

Истосковавшаяся Мартоха, крепко обнимая Хому, стала осыпать поцелуями его щеки, лоб, затылок…

Что поцелуи делают с мужьями — всем известно, а что делают с тракторозаврами — сейчас узнаем. Поцелуи Мартохи, в которые она вкладывала весь огонь неутоленной женской любви, обжигали Хому так, что вибрировал генератор, дергался стартер двигателя, вспыхивал электрический ток в свече зажигания, появлялись и гасли искры в магнето, а лампочка, которая освещала номерной знак, мигала, будто сумасшедшая. Отвечая на поцелуи Мартохи, тракторозавр Хома, соскучившийся по любви, левой дрожащей рукой гладил Мартоху по спине, а правой тщетно пытался расстегнуть ей пазуху.

— Норма высева сеялки… количество ячеек на посевном диске, — нашептывал Мартохе пылкие слова своей тракторозавровой любовной песни. — Передаточное число… Диаметр приводного колеса!..

— Не пой мне эту песню, — умоляла Мартоха, упираясь в его грудь руками.

— Имею винт регулировочный высшего сорта, — послушно запел другую песню возбужденный Хома, — да к моему максиметру давно нужна форсунка!

— Не пой мне и эту песню! Или ты начисто позабыл человеческие?

— Летіло помело через наше село. Стовпом дим, стовпом дим. Сіло спочивати у Хоми на хаті. Стовпом дим, стовпом дим, — затянул наконец человеческую песню тракторозавр Хома.

Когда он запел, генетическая память в последний раз явила перед его внутренним зрением всяких там клещей, бабочек, ракообразных, клубнику с усиками и красной ягодой, озеро Балхаш с соленой и пресной водой и другую всячину, с которой тракторозавр Хома в далеком историческом прошлом пребывал в тесных родственных связях. А потом от человеческой песни — «У Хоми хата запалилася, стовпом дим, стовпом дим, у Хоми голова засмалилася, стовпом дим, стовпом дим!» — нижняя ходовая часть, с которой он так крепко сросся, стала будто бы отмирать. И чем крепче целовала его Мартоха, тем больше тракторная половина отделялась от него и становилась чужой, потому что разве останешься тракторозавром, когда тебя так сладко и исступленно целует родная жена?

Э-э, тут агрегатом быть нельзя, только мужчиной, и в добром здравии!

— А Мартоха з радощами носить воду пригорщами, стовпом дим, стовпом дим, — в унисон запели Хома с Мартохой, то есть тракторозавр и его законная жена. — Що залиє, то займеться, то й Мартоха засміється, стовпом дим, стовпом дим!

И тут Хома ощутил, как отделяется от трактора его человеческая половина, и он уже никакой не тракторозавр, не самодеятельное чудо научно-технического прогресса, а тот самый грибок-боровичок, что и месяц тому назад, достославный старший куда пошлют.

— Мартоха! — закричал он во все горло. — Я уже не агрегат! Можешь потрогать…

Сердобольная Мартоха испугалась за него, что ее Хома уже не тракторозавр, ибо где ж это видано, чтобы агрегат был не агрегатом? Но чарующие украинские песни вместе с чарующими поцелуями украинских женщин еще не такие чудеса творили на предвечной украинской земле! Веря и не веря, она стала ощупывать Хому, неверного и лукавого, потому что от него всего можно было ожидать.

— И правда, — прошептала, — ни одной железячки в тебе не осталось, все живое-живехонькое. Ты же, наверное, проголодался, пойдем домой, покормлю. И галушками гречневыми со свиными шкварками, и грибами… Лишенько, где же это слыхано, чтобы на одном дизельном топливе столько держаться!

Они выбрались из кабины трактора, Хома хлопнул дверцей, так что испуганно пискнула мышь в углу за моторным передвижным опрыскивателем.

— Славно ты его вымыла, — сказал он, пошатываясь на неверных ногах.

— Как родного! А ты, Хома, всю душу свою оттуда забрал или часть оставил?

— Кто знает, — загадочно сказал грибок-боровичок.

В дверях, за которыми темнела холодная беззвездная ночь, он обернулся. Трактор, который еще недавно был живым тракторозавром, который пел и печалился, который тяжело работал и тяжело задумывался над смыслом земного бытия, теперь глядел им вслед невыключенными фарами, на стекле которых мерцали то ли капли воды, то ли слезы…

Спустя какое-то время после вышеописанных событий Мартоха не раз в запоздалом отчаянии хваталась за голову:

— Хорошо, Хома, что сейчас запасных деталей хватает! А если бы было так, как раньше? Ну, сломалась, к примеру, втулка стартера, а чем ее заменить, если запасной нет? Или опять же механик напился и, скажем, спит в бурьяне? Отдал бы ты богу душу ни за грош…

А грибок-боровичок (ох, и беспечный: ему бы к обеду ложку, а после обеда не надо) посмеивался:

— Было бы мне тогда: расти для пса, трава, если кобыла сдохла.

— А завелись бы камни в почках или аппендицит разбушевался? Какой врач нашел бы тебя в поле, где ты пашешь или ботву возишь? Пришлось бы готовиться к смерти, а гроб для всякого найдется.