Шамиль усмехается, вставляет один наушник себе в ухо, второй мне.

– Послушай, охренительный момент, – в наушнике набирают звук скрипка и фортепьяно.

Я разговариваю с деревом.

– Ты чудак. Серьёзно. Я таких чокнутых ещё не встречала, – качаю головой убирая наушник. Музыка, и правда, классная. Но я все еще помню кто рядом.

– Ты не умеешь расслабляться, – ухмыляется он и, забрав с лавочки свою куртку, хочет накинуть поверх моей.

Но я уворачиваюсь.

– А это к чему? Можно подумать, тебе есть хоть какое-то дело до того замёрзну я или нет.

– Вообще-то есть. Если ты заболеешь, встреча со следаком не пройдёт так гладко, как должна бы. Мне это не на руку, – надевает куртку сам. – Так что, перемирие, Валерия Игнатьевна? Или и дальше будешь дуться, как сопливая девка?

Вздыхаю. Какой же мудило, а.

– Перемирие. Ты не трогаешь моего отца и вообще не попадаешься ему на глаза. Я тебя отмазываю от тюряги. Но имей в виду. Вздумаешь снова что-нибудь эдакое выкинуть – я тебя посажу. Найду компромат. Или просто пущу тебе пулю в лоб. И хрен с ней, с адвокатской карьерой. Это если не докажу, что защищалась. А с твоей справкой мне будет просто доказать, что ты на меня напал.

– Ммм, – тянет, задумчиво ухмыляясь. – Умная баба. Редкость.

– Если мы закончили, отвези меня домой, – вызывать такси сейчас глупость. Во-первых, ни один таксист не попрётся в эти заторы. Во-вторых, выезжать из центра мы будем до полуночи. Так что, идея с мотоциклом не так уж и плоха.

– Мы не закончили. Я обещал прогулку по мосту.

Спорить с ним бесполезно. И мне, честно говоря, даже интересно, чем всё закончится.

– Ладно. Только Егору позвоню.

Пока я, отойдя в сторонку, отчитываю заплутавшего безопасника и выдаю ему новые инструкции, Шамиль наблюдает за мной. Трудно понять его взгляд, как и прочесть мысли. Сам себе на уме – так про таких говорят.

Егор несколько раз извиняется, что-то невнятно лопочет, но я его не слушаю. Приказываю ехать к мосту и ждать меня там. До парковки идём молча, Шамиль лишь иногда бросает взгляды в мою сторону, я же делаю вид, что вообще его не замечаю.

Едем не очень быстро, но у меня захватывает дух. Приходится прижаться к нему всем телом и обнять за талию. Поездка на мотоцикле возбуждает, но я стараюсь гнать прочь ненужные мысли.

Мельком замечаю, что едем мы по длинной дороге. Мне немного холодно, но терпимо, потому что от ветра я спрятана за широкой спиной Хаджиева. Начинает зашкаливать адреналин, и я широко хватаю ртом холодный воздух.

У моста тихо, все разошлись по тёплым, уютным кафешкам, а мне почему-то хочется гулять. Молча проходим к середине моста, останавливаемся.

– Я люблю смотреть на воду, – опираюсь на перила, вглядываясь в водную, тёмную гладь с отблесками огней.

– Что ещё ты любишь? – слышу над макушкой, и руки Шамиля упираются в перила по обе стороны от меня. Тепло его тела чувствуется даже сквозь одежду.

– Я люблю уравновешенность и спокойствие. И очень не люблю, когда их кто-то нарушает.

– Это я уже понял. А что ещё тебе нравится?

– А может поговорим о тебе? – поворачиваю голову так, чтобы видеть его боковым зрением, но при этом не смотреть в глаза. Его прямой взгляд меня почему-то смущает. – Почему ты стал таким? Диссоциальное расстройство личности – это ведь не врожденное, а приобретённое.

– Ты читала об этом, – усмехается.

– Да, – признаюсь честно. – Должна же я понимать, с кем имею дело.

– Я ублюдок. Моральный урод. Во мне нет ничего хорошего. Никаких нормальных чувств, ничего из того, что сделало бы меня человеком. Не думаю, что ты разгадаешь мою тайну, начитавшись статеек в интернете. Даже психиатры не знают, что с этим делать. Я стал таким довольно давно. И уже почти не помню каково быть нормальным.

– Почему это случилось с тобой? Тебя травили сверстники или избивал отец? – чувствую, что он пододвинулся ближе, по коже бегут мурашки.

– Что-то вроде того. В какой-то момент мне просто стало наплевать на всех, кроме себя. И я начал отбиваться. Бил всех и каждого, кто пытался причинить мне боль. И вскоре понял, что не чувствую её.

– Значит, боли было много?

Его губы утыкаются мне в шею, чувствую прикус зубов, влажный, даже мокрый поцелуй. Зажмуриваюсь.

– Наверное. Я не помню.

– А ты хотел бы вылечиться? – сжимаю поручни сильнее, когда его рука ныряет под мою куртку, а после и под водолазку. Отодвигает бельё, накрывает грудь.

– Я урод, Валерия Игнатьевна. Смирись с этим. Меня невозможно изменить. Даже наука от таких отказалась. Но мне нравятся попытки излечить мою больную душу. Заводит, – разворачивает к себе и впивается в мой рот поцелуем.

Открываю глаза, долго смотрю в темноту. За окном уже светает, но тяжёлые, тёмные шторы плотно закрывают окно, свет почти не попадает. Я тянусь к настольной лампе, включаю её.