Его размышления прерывает стук в дверь. Это Матвей Канюка. Он пришел узнать, чем закончились хлопоты Фотия Георгиевича. Тот молча передает председателю кооператива заявку с резолюцией начальника коммунхоза. Канюка вооружается очками, читает и удовлетворенно хмыкает:

— Порядок! Спасибо тебе, Фотий Георгиевич. Вот уж удружил так удружил! А то ведь знаю я этих начальников: придешь к нему, а он в руки смотрит, не принес ли чего…

— Зря вы так судите о людях, Матвей Лазаревич, — с досадой сказал Крашенинников. — Хоть и ждал я его долго, но зато с пониманием отнесся человек. И просьбу машу уважил.

Матвей отмахнулся от этого замечания старого водолаза:

— Знаем мы это понимание! Уж если вас не уважить, тогда кого же? Помните, как прошлой весной у нас телефоны собрались отключать? Уже и монтеры приходили со станции. А стоило вмешаться вам, и они отстали. Теперь вот газового начальника остается обломать. Слышал, дачу он тут присмотрел. Надо будет Фаддея попросить, чтобы тот ему грядки вскопал и посоветовал насчет сада. А я начальнику, уж так и быть, грушу-четырехлетку преподнесу. Вымахала под самым окном, весь свет загородила. Без этого нельзя: сухая ложка рот дерет.

Чтобы как-то разрядить наступившее затем неловкое молчание, Фотий Георгиевич предложил:

— Не желаете ли, Матвей Лазаревич, рюмочку пропустить?

Канюка оживился:

— Отчего же не пропустить!

Крашенинников крикнул на кухню:

— Гоша! У нас остался еще ром, что ребята мне из Батума прислали?

— Увы, дедан, кончился твой ром мэйд ин Жамайка. Когда ты в госпитале лежал, мы с ребятами его добили. А водяра имеется.

И внук поставил на стол бутылку водки. Старика опять взяла досада:

— Как ты выражаешься, внучек: «водяра». Что за слово такое?

— А чем тебе это слово не нравится?

— Ну не флотское оно, не морское…

— Ребята так говорят, дедан, и я к нему привык. А что тут такого?

Прервав филологическую дискуссию, Матвей Лазаревич самолично откупорил бутылку, налил хозяину и себе. Выпили. Притом Фотий Георгиевич только чуть-чуть пригубил свою порцию. Годы и болезни сделали свое дело: отставной водолаз совсем отказался от спиртного и держал его исключительно для гостей. Канюка выпил еще одну рюмку и собрался уходить. Фотий Георгиевич не вытерпел и похвастался:

— Слышь, Матвей Лазаревич, Гоша-то мой в начальники вышел. Конструкторским бюро будет заведовать.

Матвей окинул юношу оценивающим взглядом и сказал:

— Ну что ж, хлопец башковитый! А теперь при деле будет. Может быть, и тебе какая-нибудь копейка отломится. Не все же из деда тянуть…

И ушел, громко хлопнув дверью.

Гоша, закончив уборку, удалился в свою комнату, чтобы привести в порядок записи лекций, а Фотий Георгиевич включил телевизор. Но посидел он не больше получаса. Накинул бушлат и вышел в сад. Нехорошо было у него на душе. Чувство радости от успешно исполненного поручения и новости, которую привез из института внук, как-то сразу померкло и растаяло. «Принесла же нелегкая этого проклятого мясника!» — зло подумал ветеран.

Не любил он Матвея Канюку. Фотий Георгиевич не мог сказать даже самому себе, отчего возникло это недружелюбное чувство, но, чем дальше, тем больше оно росло в нем и крепло…

ГЛАВА ВТОРАЯ,

излагающая публичную лекцию Кая Юльевича Диогенова, прочитанную им по возвращении в лоно ЖСК «Лето»

Эту лекцию Кай Юльевич прочитал не по собственной инициативе. Теоретик, как и большинство его научных коллег, предпочитал творить в кабинетной тиши, елико возможно избегая гласности. К тому же, как помнит читатель, Диогенов еще после первой лекции, прочитанной на учредительном собрании ЖСК «Лето», дал себе слово избегать публичных выступлений перед галаховской аудиторией. Обстоятельства, однако, вынудили его изменить этому решению.

Однажды утром хозяйка Диогенова, вернувшись с рынка и вынув из авоськи мясо, сказала:

— Мясник Матвей совсем с ума спятил. Завернул бульонку в евангелье!

Кай Юльевич насторожился. Это был условный знак: если хозяйка принесет мясо, завернутое в листы какой-то книги с болгарским текстом, который она по невежеству принимала за церковнославянский, значит, возник важный повод для встречи.

Озабоченный Теоретик быстро оделся и направился к рынку. В безукоризненно сшитом светлом костюме, с перекинутым через плечо ремешком фотоаппарата, он напоминал дачника, беспечно фланирующего по поселку. Потолкавшись для вида в овощном ряду, поглазев на румяных молодок, продававших в глиняных крынках, кувшинах и огромных эмалированных ведрах сметану, ряженку, творог, Диогенов проскользнул в узкий проулок между примыкающей к рынку кирпичной стеной гаража и рядом фанерных киосков. Затем тихо постучал в одну из дверей.

— А там открыто! — раздался из-за двери голос Матвея.

Диогенов вошел. В лавке стоял удушливый запах крови, горелой кожи и шерсти. Повсюду на полках валялись куски говяжьего мяса.

Матвей накинул на дверь крючок, выставил наружу таблицу «Перерыв на обед» и захлопнул окошечко. В лавке стало еще сумрачнее.

Диогенов оглянулся. Канюка пододвинул ему табуретку и сказал:

— Присаживайтесь, Кай Юрьевич. Не хотите ли выпить?

Диогенов поморщился: вот неприятная перемена, происшедшая с Канюкой за то время, пока они не виделись, — Матвей стал пить. И, зная, что ему сейчас предложат, Диогенов сказал: