— Можно сказать, не ношу, а хомут! — добавил Середнячок.

— Кошмар! — резюмировал Коротышка.

На противоположной стороне сквера, где сидели собеседники, в открытом настежь индивидуальном гараже возился у автомобиля какой-то человек.

— Он из-за этой машины выкладывался… как раб, — снова начал разговор Верзила.

— Хуже, — возразил Середнячок. — Раб не волен распоряжаться собственной судьбой, а этот добровольно обрек себя на каторжный труд, чтобы купить «Москвич».

— А вы видели их сына, когда он возвращается из школы? — спросил Коротышка. — Его качает из стороны в сторону, будто былинку. Я уверен, они не дают ребенку ни копейки для школьного буфета, чтобы выкроить два-три рубля в неделю на бензин и смазочное масло.

Приятели тяжело вздохнули, а по дряблым щекам Коротышки даже сбежала крупная слеза.

— Если ему не помочь, то из-за этой своей страсти он совсем изведется, бедняга! — подвел итог Верзила. — А ведь на заводе его считают талантливым инженером.

Тем временем инженер поставил бездействовавший всю зиму «Москвич» на колеса, накачал баллоны, заправил бак бензином, смазал все узлы, залил водой радиатор и запустил мотор на холостых оборотах. Мотор работал отлично. Инженер поставил в багажник запасную канистру с горючим, запрятал туда же брезентовый чехол, запер гараж и неторопливо зашагал к дому.

Когда он скрылся за корпусами современных высотных зданий, Верзила, Середнячок и Коротышка приблизились к гаражу.

— Придется брать сверху, — сказал Верзила. Он подставил плечи Коротышке, тот проворно взобрался на крышу гаража и ломиком проделал в ней отверстие.

— Готово! — вскоре раздался его голос.

Теперь на крышу поднялся и Верзила. Они с Коротышкой спустились в гараж и вдвоем изнутри сняли двери гаража с петель. В «Москвиче» нашелся электрический фонарик, и при его неярком свете машина была быстро подготовлена к тому, чтобы совершить прыжок в ночь. Руки троих работали проворно и уверенно, потому что это были руки друзей.

Они выехали с потушенными фарами и уже через два часа оказались за пределами Московской области, навсегда избавив инженера от изнурительных хлопот, связанных с автолюбительством.

Не затуманенные слезами глаза Коротышки сияли: он от души радовался счастью, неожиданно свалившемуся на голову бывшего владельца «Москвича»…

Сила сочувствия

Занемог Петр Никифорович Никифоров, занедужил. Лежит в кровати, глотает таблетки и скучает. Но, к счастью, рядом с кроватью на столике — телефон.

Дзинь-дзинь!

— Болящий? Это Иван говорит. Ну как ты там? Дышишь? Ну и слава богу! Ты только врачам не верь, ну их к лешему. Помнишь Леночкина? Его по поводу воспаления легких лечили, а у него, оказывается, обширный инфаркт был! Ну и откинул, бедняга, копыта. А ты не унывай. Еще сгоняем с тобой пулечку…

Петр Никифорович лежит в кровати и вспоминает, как играл он с Леночкиным в преферанс и как стоял потом в почетном карауле у его гроба…

Дзинь-дзинь!

— Петр Никифорович? Маргарита Алексеевна вас беспокоит. Как узнала, что вы слегли, места себе не нахожу. Такой молодой, цветущий — и вдруг эта роковая болезнь. С ума можно сойти! Вы знаете, дорогой Петр Никифорович, я последнее время «Вечерку» читать перестала. Глянешь на четвертую полосу, и в глазах темнеет. Сплошные черные рамочки! Так хоть вы держитесь, милый Петр Никифорович! И знаете, что я вам скажу: не злоупотребляйте лекарствами. Я в «Жизни и науке» прочла одну статью, где говорится, что человек, который принимает все выписанные ему лекарства, медленно, но верно отравляет себя. Учтите, дорогой!

Маргарита Алексеевна вешает трубку, а Петр Никифорович мысленно подсчитывает, что с утра он успел уже проглотить четыре таблетки и две столовые ложки какой-то мутной микстуры.

Дзинь-дзинь!

— Петро? Ты, я слышал, заболел? Вот несчастье-то! Кто говорит? Да Завидонов, помнишь, мы жили вместе в таганрогской гостинице? Я тоже тогда в командировке был. Что звоню? Да вот не хочу, чтобы ты подумал, будто я свой должок намереваюсь зажилить, особенно пользуясь твоим беспомощным состоянием. Ведь такое дело на войне мародерством называлось. Так что выздоравливай поскорее и жди почтальона с переводом. Адью!

За свою недолгую, но честную жизнь Петр Никифорович одалживал многим, да и сам занимал. И теперь ему думалось, что его смерть положит конец всем расчетам…

Дзинь-дзинь!

— Товарищ Никифоров? Привет, привет! Панкин вами интересуется. Хоть и выходной день сегодня, а душа у председателя месткома неспокойна. Вот, думаю, случится что-нибудь с нашим товарищем Никифоровым… Возникнет необходимость в расходах определенного назначения… А денег-то и нет! И вот решил я. Сегодня у нас воскресенье, да? Так вот завтра приедет к тебе секретарша с заявлением о материальной помощи. Текст-то мы сами составим, а ты только подпиши. Напрягись, но автограф свой поставь! Ну, а если выкарабкаешься — ссуду вернешь. Привет!

…Поздно вечером «скорая помощь» увезла Петра Никифоровича в больницу. Возможно, он еще поднимется с постели и вольется в трудовой строй. Смущает только одно обстоятельство: по средам и воскресеньям в больнице дни посещений. Знакомые Петра Никифоровича имеют полную возможность посетить его и выразить свое теплое сочувствие лично.

Неутомимый благожелатель

В доме появился новый пенсионер Иван Кондратьевич, в недавнем прошлом — лучший почтальон города. По поводу его ухода на заслуженный отдыхов стенной газете почтамта сообщалось, что если сложить вместе километры, пройденные Иваном Кондратьевичем, то получилась бы линия, дважды опоясывающая земной шар. А груз, перенесенный им в обыкновенной кожаной сумке, мог бы заполнить пятьдесят железнодорожных вагонов…