Нежно любящего тебя

Карла II».

Против королевы объединилась ее собственная семья! Это было больше, чем она могла вынести. Королева и мать не позволит обращаться с собой таким образом, она решит вопрос о религиозной принадлежности своего сына раз и навсегда. Она и без того слишком долго ждала, но этот день окончательно перевернул ее жизнь.

Придя к Генри, она страстно обняла его и сказала:

– Сын мой! Как ни грустно, но я вынуждена поступить с тобой жестоко – меня заставляет сделать это любовь к тебе. Ты должен ясно понимать это.

– О, мама, – сказал маленький мальчик, и его глаза наполнились слезами, – пойми меня, пожалуйста, я же дал слово папе.

– Пожалуйста, Генри, не говори мне о папе. Бывают дни, когда память о нем приносит больше страданий, чем обычно. Я знала его больше, чем ты, дитя. До твоего рождения мы провели вместе много лет, и горе, которое ты испытываешь из-за потери папы, ничто по сравнению с моим горем.

– Мама… тогда… это из-за него, ты же понимаешь…

– Ты устал, сын мой, от разговоров на эту тему, – прервала она его. – Бог свидетель, я устала не меньше. Давай не будем больше испытывать терпение друг друга. Иди в свою комнату, а я пришлю к тебе аббата Монтагю.

– Пожалуйста, мама, не надо. Я ничего не могу поделать… Пойми же наконец меня…

– Иди, сын мой. Выслушай аббата, а потом дай мне твой окончательный ответ.

– Я не скажу ничего нового…

Она мягко оттолкнула его от себя, как обычно в таких случаях, утирая глаза.

Он пошел в свои покои, и тут же появился аббат. Утомленно слушая наставления духовника, мальчик все сильнее утверждался в нежелании изменять вере, в которой был крещен, и слову, данному отцу.

– Сердце твоей матери, королевы, будет разбито, – предостерег напоследок аббат. – Я даже боюсь подумать, каково будет ее решение!

– Я ничего не могу поделать, – ответил мальчик. – У меня может быть только один ответ.

Аббат ушел от него и направился к Генриетте-Марии, сидевшей со своей младшей дочерью в комнате последней: они шили алтарное покрывало для монастыря в Шайо.

– Ваше величество, – обратился Монтагю. – Боюсь, что у меня для вас только плохие новости. Мальчик продолжает упорствовать в ереси, все более превращаясь в закоренелого еретика.

Генриетта-Мария встала, уронив алтарное покрывало на пол. Дочь увидела, как пунцовая краска разливается по лицу матери, как, скрестив руки, она разражается криком:

– Очень хорошо! Тогда все кончено. Он увидит, что это значит – насмехаться над Богом и над матерью. Идите к нему и скажите, что он никогда больше не увидит моего лица. Идите немедленно и передайте мои слова. Я не в силах больше переносить такие страдания. Я устала. Я направляюсь в Шайо, где буду молиться. Только там я и нахожу в этой жизни покой.

– Мама, – вскрикнула Генриетта. – Мама, что ты говоришь? Ты не сделаешь этого.

– Я знаю, что делаю. Никогда более не желаю его видеть! Я хочу забыть, что родила его.

– Но он поклялся отцу, мама. Он поклялся. Ты же должна это понимать.

– Мне понятно только, что он хочет посмеяться надо мной. Я его заставлю раскаяться! Он пожалеет об этом! Аббат! Передайте ему мои слова. Неблагодарный мальчишка! Он мне больше не сын!

Генриетта-Мария стремглав выбежала из комнаты. Дочь медленно подняла с пола алтарное покрывало, села на табуретку и закрыла лицо руками. Будет ли конец несчастьям, которые преследуют ее семью?

Через некоторое время она поднялась. Нужно пойти к Генри. Бедный Генри! Он так мечтал вернуться к своим родным!

Она прошла в покои брата: с ним разговаривал Монтагю, и лицо Генри было белым; казалось, он подавлен, но оставался недоверчивым. Очевидно, он не понимал, что ему говорит этот человек, потому что не мог поверить, что мать может отказаться от него.

– Подумайте только, что все это будет означать, – говорил Монтагю. – Если ваша мать отвернется от вас, как вы будете жить? Как вы будете питаться? Чем будете платить слугам?

– Не знаю, – жалобно сказал Генри. – Я не понимаю.

– Тогда ступайте к королеве и скажите ей, что будете хорошим сыном, и она найдет способ успокоить ваше сердце.

– Боюсь, сэр, – сказал Генри, – и, хотя голос его дрожал, губы были твердо сжаты, – боюсь, этот способ окажется бездейственным, потому что мое сердце не сможет успокоиться, если окажутся нарушены заветы моей религии и слово, данное отцу.

Пришел Джеймс и, услышав последнюю новость, изумился.

– Но мама не способна сделать это! – воскликнул он. – Пойду навещу ее. Это, должно быть, какая-то ошибка.

И он торопливо вышел из комнаты. Генриетта положила руку на плечо Генри.

– Не унывай, братец, – попросила она. – Это наверняка недоразумение. Ты ведь слышал, что сказал Джеймс?