В какой-то момент она нашла утешение своей разлуке с братом в волнующем общении с царственным кузеном. Но недавно все изменилось. Теперь она и ее мать большую часть времени проводили в уединении в Пале-Рояле, Шайо или Коломбо, прелестном домике около Сены, приобретенном Генриеттой-Марией для уединенной жизни. Там приятно было проводить жаркие летние месяцы. Жизнь протекала спокойно и тихо. Генриетта много училась, и ее образованность далеко вышла за рамки того, что требуется для леди ее ранга. Кроме как учиться, делать было нечего. Она еще больше похудела и по-прежнему росла слишком быстро, кроме того, она обнаружила у себя легкое искривление позвоночника. Сказать об атом открытии матери она не решалась: ей не хотелось добавлять новые заботя к бесчисленным горестям и печалям образцовой страдалицы. Генриетта знала, что мать хочет видеть ее полной, с румяными щеками и округлыми формами. Ей, дочери изгнанного из родной страны семейства, оставалась одна дорога – выгодно выйти замуж, но для этого следовало стать цветущей и прелестной, что сейчас казалось ей совершенно недосягаемым.

Иногда на нее находила страсть к работе, и тогда ее наставники и отец Сиприен не могли на нее нахвалиться. Ее знания росли, а ум оттачивался. В перерывах между занятиями она играла на лютне и клавикордах, а также практиковалась в пении. Она стала значительно лучше танцевать, используя «каждый случай, чтобы потанцевать одной или со служанками. Она хотела достичь совершенства, как это удалось Людовику. Ее стройность делала ее в танце особенно грациозной и изящной, а небольшой эффект позвоночника она научилась скрывать платьями, и только самые доверенные из служанок знали об этом недостатке.

Она во всем стремилась угодить матери, мечтая, что со временем станет самым блестящим умом двора; вот она сыплет остроумными репликами, и вот уже сам Людовик от души хохочет над аттической солью ее шуток. Эхо была чудесная мечта Она часто бывала с матерью в Шайо, и там ей удавалось развлечь королеву, пока та дожидалась настоятельницу монастыря и ее монахинь – дщерей Марииных. Те в один голос отмечали очарование, изящество и скромность девочки.

И вот теперь пришло приглашение принять участие в коронации. Генриетта-Мария была вне себя от радости.

– Выходит, про нас не забыли, – восклицала она. – Понимают они это или нет, но это было бы грубейшим нарушением этикета, не пригласить таких близких родственников!

Но Генриетта была уверена в том, в чем сомневалась мать, а именно: Людовик хотел видеть их на коронации, он, король, при всей надменности и высокомерии, больше всех при дворе переживал за них. Генриетта помнила, как он танцевал с ней и хмурился от неловкости за невольно нанесенное унижение. Ему было стыдно за свой поступок, и нетрудно было предположить, что он постарается загладить свою вину. Людовик принадлежал к тому типу мальчишек, которые, даже если им очень чего-то хотелось, даже если придворные подхалимы убеждали в безупречности его поведения, хотел тем не менее поступать так, как это правильно и его глазах.

Он был виноват перед маленькой кузиной и, чтобы загладить свой поступок, пригласил ее с матерью на коронацию. Вот и все, больше ничего, Генриетта была убеждена в этом.

Теперь в числе других они сопровождали Людовика в собор.

В шесть утра два епископа, а также каноннки-монахи прошли во дворец архиепископа, где расположился Людовик, и поднялись в спальню короля. Регент хора постучал в дверь серебряным жезлом.

– Что вам угодно? – спросил изнутри старший камергер.

– Нам нужен король, – сказали епископы.

– Король спит.

– Нам нужен Людовик, именуемый Четырнадцатым, сын великого Людовика Тринадцатого, посланный Богом для того, чтобы быть нашим королем Затем они вошли в спальню, где Людовик лежал в постели, делая вид, что спит. Он был одет в батистовую рубашку и красный атласный мундир, расшитый золотыми галунами, разрезанный в нужных местах, чтобы помазать его елеем. Поверх всего была одета серебристая мантия, голову венчала шляпа из черного бархата, украшенная перьями и бриллиантами.

Епископы и их свита помогли королю подняться и отвели его в собор. Когда он появился в их сопровождении, Генриетта была не в силах отвести взор от прекрасного юноши. Глаза присутствующих были прикованы к нему. Ему исполнилось шестнадцать, и восхвалявшие его не очень преувеличивали, заявляя, что его молодая красота не сравнима ни с чем.

Сопровождаемая швейцарцами процессия проделала путь к алтарю, где на турецком ковре стоял трон короля и скамеечка для молитвы, обтянутые пурпурным бархатом и украшенные золотыми лилиями.

Наблюдая церемонию, Генриетта думала о другом человеке, которого она действительно нежно любила. Если бы это происходило сейчас с ним, как бы замечательно это было! Если бы помазывали елеем ее любимого Чарлза и действие происходило не во Франции, а в Англии, говорила она себе, какой счастливой она могла бы себя чувствовать. Вместе с ним она обрела бы дом и жила бы при дворе, не испытывая унижений, ее не тревожили бы чувства к кузену Людовику; наслаждаясь каждодневным общением с королем Англии и его окружением, она навсегда позабыла бы об этих странных порывах и влечениях, которые пробуждал у нее один вид короля Франции.