— Да просили меня предложить кое-что. Вот взяла…

— Ох, Серафима! Ты только здесь этим не занимайся. Хотя бы теперь.

Слова матери неприятно задели Серафиму, она отвернулась, напряженно разглядывая что-то на полу. Вот еще здесь ей будут читать мораль и говорить разные колкости, — чего доброго, обзовут спекулянткой. Будто она уж во всем так виновата. Будто она сама не чувствует и не сознает своего поступка. Все сознает, все понимает. Разве ее вина, что у Левы такая зарплата. Но она строго-настрого запретила ему левые работы. Она боится за мужа. Разве это легко? У нее растет дочь, и ей хочется, чтобы все было у них не хуже, чем у людей. Да о чем, собственно, разговор? Чего такого особенного она достигла: кое-какие тряпки, ковер на стене, хрустальные рюмки… Какая чепуха! У людей машины, у людей дачи… А тряпки разве такие? Да они на них и внимания не обращают, привозят узлами из-за границы и продают потом втридорога. И не переживают. Не мучаются со своей совестью, хотя образованные люди и должны бы мучиться. Нет, мать отстала, забыла про жизнь, ей что — ходит пятый год в одном халате и в старых башмаках с галошами, и ладно, она свое уже отжила. У нее другие понятия, и как ей растолкуешь, что сейчас другая жизнь. Ведь речь идет о счастье дочери, а когда мы стремимся к счастью, мы все делаемся эгоистами. Сознаем, винимся и все равно делаем…

Серафима подняла голову и в упор посмотрела на мать — что-то мелькнуло в ее глазах жесткое и укоряющее. И мать почувствовала это.

— Ладно, Сима. Не будем говорить об этом, — сказала она. — Дочка здорова, муж тоже — вот и хорошо. Спасибо, что приехала.

— Ну что ты, мама. Как же я могла не приехать, Лева с Ирой шлют всем приветы.

— Спасибо.

— Как ты тут живешь? — Серафима окинула взглядом комнату.

— У меня все хорошо. Обо мне заботятся, — примиряющим тоном заговорила Анна Николаевна. — Мое дело какое: встала, походила, поела да снова легла. Годы. Иногда ночью проснусь, смотрю в потолок, слушаю. Чего в голову не придет — всех вас вспоминаю.

Серафима глубоко вздохнула.

— Ну уж ты, мама, начнешь себя хаять, так деваться некуда. В твои-то годы по-разному у людей бывает, а у тебя, я скажу, все нормально. Ехала сегодня в поезде, — продолжала она, — женщина рядом сидела. Такая из себя культурная и образованная, одета со вкусом. А жалуется, что у нее мать со склерозом. Это ведь что — родную дочь иной раз не узнает. Сидят за столом, а она и спросит: «Что это, говорит, у нас за женщина сидит?». Это про родную-то дочь.

— Да, ты права, — произнесла Анна Николаевна и посмотрела в угол, где стоял Серафимин чемодан.

— Я очень рада, мама, что Колю наградили.

Мать только качнула слегка головой.

— Его, конечно, нет в живых и ему все равно, — продолжала взволнованно Серафима. — Но для нас, его близких, это важно. Нам он дорог, и все, что ему положено, мы хотим знать и видеть. Бедный Коля!.. — Серафима достала платок и прикрыла набухшие глаза.

Анна Николаевна пошевелила пальцами, будто собираясь погладить Серафимину голову. Что-то снова сместилось в ее старческой груди. Ах, Симка, Симка! Мутишь себе жизнь разным барахлом и тряпками, а ведь сердце у тебя доброе. Ей, матери, больше всех это известно. Чемодан привезла, хитрит там по-всякому, а сердце доброе. Вот и разберись тут, попробуй — что и почему. Анна Николаевна не понимала и не оправдывала дочь, но считала ее достойной хорошей жизни. Она заслуживала того, чтобы к ней относились с добрым сердцем. Как она сохранила свою семью, полагаясь только на себя, на свои силы. Ведь у нее жизнь складывалась нелегко — сколько нервов, здоровья потратила, чтобы выходить тяжелораненого мужа, Лева-то был почти калека. Да и сейчас Серафима тянет изо всех сил. У Анны Николаевны всегда были хорошие отношения с дочкой. Поспрашивайте — не у всех с дочерьми бывает такая близость. С Серафимой можно было ладить.

— Наш Коля ничего и не видел в жизни, — сказала Серафима. — А ведь он бы многое сделал. Я уверена, что он бы стал большим человеком. У него была такая душа, такая душа…

Серафима снова стала вытирать платком глаза, потом посмотрела на мать и, словно что-то вспомнив, вдруг улыбнулась. На кухне раздались шаги братьев, послышался голос Лизы, вернувшейся с базара.

— Мне надо бы себя привести в порядок.

Серафима встала, вынула из сумочки пудреницу, быстрым движением провела пуховкой по лицу, щелкнула замочком. Легко, несмотря на явно обозначившуюся полноту, обогнула громоздкий стол и направилась в кухню. Мать молча смотрела дочери вслед: вот дверь закрылась и в кухне разнеслись радостные восклицания Серафимы, приветствующей золовку.

Серафима ушла, а мать вспоминала, в каком году у нее вытащили все деньги и все продуктовые карточки. Сколько было тогда Серафиме лет.

«Шесть лет… Нет, Симка ходила в школу, в первый класс… Восемь лет».

Кажется, не под силу ей вспомнить точно время. Помнит только, что трамваи по их улице не ходили. Пешком она шла с другого конца города. Вошла во двор, а домой идти не может. Ни денег, ни карточек — все украли. Завернула за угол, в проулок, села на карнизик — пусто внутри и тяжко. Ведь семья, и все мал-мала меньше. Что делать — ума не приложит. Вечер наступил, темно стало. Вдруг слышит — вроде дверью стукнуло. Показалось Анне, что кто-то стоит у забора. Окликнула:

— Сима?

Так оно и оказалось. Сима в ее старой кофте, время-то осеннее было, подошла. Анна обхватила ее руками, а та лепечет, почему, дескать, домой мама не идешь, почему тут сидишь. Мать все и рассказала ей, все излила, все свои страхи. А та жмется, гладит ее по плечу. «Ничего, мама, перебьемся, не переживай». И что же — понемногу пришла Анна в себя, и стали они, мать и дочь, будто две подружки, соображать, как будут выкручиваться. Всякие варианты перебрали — в общем, выкрутились. Но память осталась на всю жизнь. Вот только не помнит, в каком году это было. Задолго еще до войны. Да разве упомнишь — сколько было всего в жизни — и горького и сладкого. Сладкое-то быстрей забывается…

«Серафима — добрый человек… Этот чемодан тянет ее, калечит, но она все равно добрая…»

Мать вздохнула и тоже направилась в кухню, откуда доносились громкие голоса ее детей.

Завтракать начали с запозданием, потому что Серафима с Лизой уединившись во второй комнате, долго о чем-то шушукались. Туда же был унесен Серафимин чемодан. Александр догадывался, о чем идет речь у женщин, хмурился, но помалкивал. Не хотелось ссориться с сестрой, которую, видно, уж теперь не переделаешь.