Ребята посмотрели без всякого интереса. На худеньких плечах Рыжика багровели кровоподтеки.

На воду садились усталые ласточки. Раскинут крылья, лягут, и вода несет их, но недолго. Потом ласточки встрепенутся, взмахнут крыльями и летят себе дальше, над самой водой.

Ергуш наблюдал за ними, сказал:

— У нас на Гати тоже ласточки купаются. Одна чуть не утонула. Не могла взлететь — крылья намочила.

— А наши гуси умеют в прятки играть! — поскорей вставил слово Йожо Кошалькуля. — Старая даст команду и — хлюп! — прячется под водой. И молодые — хлюп! — за ней…

Якуб Фекиач-Щурок переглянулся с Рыжиком, глянул на Ергуша. Усмехнулся, как бы говоря: «Слыхали? Ну что с него возьмешь?»

— Какие умные гуси, — с коварной улыбкой отозвался Рыжик.

Все захохотали. Йожо Кошалькуля выпучил глаза и, проглотив слюну, замолчал, упершись подбородком в колени.

Зузка Кошалькуля пришла к Анне и сказала:

— Мама разрешают мне пойти с тобой по малину, если с нами Ергуш пойдет.

А Ергуш с Анной были в ссоре. Она изводила его, все дразнила Зузкой. Он решил не разговаривать с сестрой и Зузке не показываться.

Но Зузка разыскала его в саду и уговорила:

— Ну не притворяйся таким, пойдем с нами! Какой же ты после этого друг? А то мы одни боимся… Хочешь, даже малину не собирай, только пойдем!

И она посмотрела на него сбоку, просительно так — невозможно было устоять.

— Ладно, — сказал он. — Но только с этой чертовкой я не разговариваю. Вечно дразнится, противная, покою не дает.

Уговорились. Вышли рано утром, только светало. На весь день! Анна несла маленькое ведерко, в ведерке — узелок с хлебом и вареными яйцами. В руке у Ергуша была только валашка. Зузка ждала их в деревне у фабрики. Она держала два глиняных кувшина.

— Дай, Зузка, я понесу один, — сказал Ергуш, забирая у нее кувшин. Он посмотрел на небо над горами. — Как бы нам не вымокнуть!

Анна и Зузка переглянулись многозначительно, усмехнулись. Ергуш заметил это. Повернулся к Зузке, поставил кувшин у ее ног.

— Сама неси! Чтоб не воображала…

Зузке стало неловко:

— Да что ты, Ергуш? Какой ты чудной!.. Мне-то не надо, я и сама понесу, только почему ты так?..

— Смеетесь у меня за спиной! А я не ослеп еще.

— Мы не над тобой, Ергушко! — защебетала Зузка. — Скажи ему, Анна, мы ведь просто так…

Анна тихонько сказала:

— Хочешь, побожусь?..

Ергуш поднял кувшин и, ни слова не говоря, зашагал впереди девочек. Они держались его следа.

— Сердится, — шепнула Зузка.

— Надулся, как индюк! — отозвалась Анна.

Ергуш шагал быстро, не оглядываясь. Обиделся.

Самые большие малинники были на Блискавице. На одном склоне этой горы лес вырубили, вырубки заросли бузиной, малиной, крапивой. Там и тут над кустами выглядывало темя скалы, серебрились исхлестанные дождями, высушенные солнцем пни.

Долго шли все трое молча; наконец добрались до подножия Блискавицы. Стали подниматься на вырубку — по тропинкам, а то и напрямик. Впереди Ергуш, за ним Зузка, последней Анна. Молчали.

В нижней части вырубки высоко разрослась бузина, малиновых кустов было мало, да и те пообобраны. Выше малинник пошел гуще, а с середины склона тянулась вверх настоящая малинная чаща: кусты переплелись густо, краснели, гнулись под тяжестью крупных капель-ягод.

Девочки начали собирать их. Старались, снимали ягоды пальчиками — одну в посудину, другую в рот. Ергуш уселся на пень; смотрел на долину, изредка поглядывая на девочек.

«Вот глупые, — думал он. — Я бы помог им собирать, а так пусть сами… Зачем смеются за спиной…»

Зузка поставила свой кувшин на низенький пенек, стала обирать ближние кусты. Вдруг она сжала лицо руками, попятилась, зацепилась ногой за куст — упала.

Ергуш подбежал, поднял ее, смотрел испуганными глазами:

— Что с тобой, Зузичка?

Прибежала и Анна. Ведерко бросила, сама вся дрожит, рот раскрыла. Белая, как стена.

— Змея! Змея! — Зузка показывала на пень, где стоял кувшин.

Ергуш подошел к пню, поглядел — ничего особенного: светло-коричневая гадюка, с более темным, красноватым узором на спинке, извивалась у пня. Головку подняла, откинула — смотрит на Ергуша неподвижными, злыми глазами.