Шрифт:
— Не суйся.
Было в голосе упыря что-то, заставившее Иону молча досмотреть, как мать душила собственное дитя. Лукерья сделала выбор, и один Бог знал, верный он или нет. Долгожданный ребенок с каплей бесовской крови, плоть от плоти отца, вечное напоминание о пережитом ужасе, грядущий Антихрист. У каждого свой крест и Лукерья волокла свой на Голгофу, сгибаясь под тяжестью самого страшного из грехов. Со стороны казалось, мать обнимает дитя, Митяйка трепыхался, пытаясь сделать единственный вдох, дернул ножками и обмяк. Лукерья с глухим рыданием повалилась ничком и свернулась калачиком вокруг затихшего тельца
«Такова плата, Лукерья», — подумал Рух. — «Теперь плачь, молись и меня проклинай. С сыном твоим увижусь в аду, будет он мне обвинителем и судией.»
А потом они сидели рядком на ступенях и смотрели на самый красивый в жизни рассвет. Потерявший и заново обретший веру монах, рано поседевшая женщина с мертвым дитем на руках, и проклятый Богом и людьми вурдалак. И солнце светило им одинаково.
(основой сюжета взято русское народное предание, записанное замечательным ученым — этнографом Сергеем Васильевичем Максимовым, и опубликованное в 1903 году в книге «Нечистая, неведомая и крестная сила».)
Все оттенки падали
Господь даровал человеку право на выбор: гнить или гореть, взлететь или упасть, обнажить меч или трусливо сбежать, жрать дерьмо или идти с высоко поднятой головой. Мы вольны выбрать свет или тьму, выбрать дорогу и людей, с которыми нам по пути. Харкая кровью, разрывая жилы, слыша треск и стоны ломающихся костей, помни, никто и никогда не отнимет у тебя право на выбор. И только ангел на Страшном суде решит, верным он был или нет.
Чуть разбавленная мерцанием свечей бархатистая темнота пахла вином, потом и похотью. Рух Бучила расслабленно лежал на медвежьей шкуре, поохивая под ударами бедер оседлавшей его графини Бернадетты Лаваль. Лоснящееся, гибкое тело графини откинулось немного назад, бесстыдно выставив большую, упругую грудь с вздернутыми сосками, высокая прическа сломалась, пухлые губки плотоядно закушены. Во мраке, напудренное, красивое лицо с тонкими, благородными чертами, приняло звероватые, хищнические черты.
Графиня наезжала в гости два-три раза в год, устав от новгородского шума, многолюдства и тесноты. По ее заверению: «воздухом подышать». Что за такой особенный воздух у него в гнилом подземелье, Рух понять так и не смог. Графиня сваливалась на голову без предупреждения, задерживалась на пару дней и вновь исчезала, оставляя после себя сладкую боль в паху и едва уловимый аромат ванили и роз. Блудили без меры, пили вино, читали привезенные графиней новые книги. Во время чтения тоже блудили, чего греха-то таить? В постели Бернадетта была чудо как хороша, фантазией, выдумкой и долей безумия, выгодно отличаясь от местных деревенских бабенок, обмирающих под Бучилой со страха. А кому понравится, если полюбовница в самый важный момент «Отче наш» возьмется читать? Рух через это к ним ходить перестал. Лучше уж вовсе без баб, авось заделаешься святым…
— В меня, в меня, — зашептала графиня, изгибаясь и ускоряя движения.
— Так тут больше и нет никого, — еле слышно прошептал Бучила и взорвался. Лаваль охнула и прижалась к нему: мокрая, трепетная, горячая. Она всегда требовала оставить семя в себе. Выводка крохотных упырят не наблюдалось, да и не такая дура, мечтать забеременеть от ожившего мертвяка. Рух однажды видел, как она собирала семя в пузатую склянку. Вопросов задавать не стал. Ну надо человеку, чего с расспросами дурацкими лезть? Этих колдуний сам черт разберет. Рух встречал на пути штук пять или шесть, и у каждой, без исключения, были огромные проблемы с башкой.
— Чудовище ты мое, — обессиленная Бернадетта свалилась рядом, открывая взору точеную фигурку без капельки жира и лишних волос. «Какое же дурацкое имя», — подумал Бучила. В своих попытках разорвать последние связи с варварской Московией, Новгородская республика не гнушалась ничем. Государство построили на западный манер, с парламентом и дворянскими вольностями, а теперь и за имена принялись. В высшем новгородском свете стало хорошим тоном брать французские имена. Махом, словно свиней не резаных, всяких Людовиков, Кристианов и Жозефин развелось. Славянские рожи никого не смущают. Магдалена и все, даром что при крещении Фроськой или Акулиной была… Срамота.
— В следующий раз будь со мной погрубей, — попросила Бернадетта, лукаво щуря глаза. — Поиграем в чудовище и невинную деву. Обещаешь?
— Что-нибудь придумаем, — буркнул Бучила.
— А лучше в царя Ивана и прекрасную пленницу, — оживилась Лаваль. Слышал о новом увлечении безумного московитского царя?
— Не доводилось, — признался Рух, в тайне очень надеясь побыть хоть немножечко безумным царем. Наверное интересно вытворять всякие забавные штуки и знать что ничего тебе за это не будет.