— Ой темнота, сидишь в подземелье своем, — графиня перевернулась, выставив аппетитно оттопыренный зад. — Царь Иван собрал в Кремле уродов: карликов, горбатых, сросшихся вместе, искалеченных, Черным ветром испоганенных, таскает туда крестьянок и дворянок неугодных и смотрит, как эти страшилища насилуют их. Только такое зрелище в нем мужчину и пробуждает. Насмотрится и тоже трахать идет, и женщин и уродцев своих, кто под руку попадет.

— Тебе бы туда, — фыркнул Бучила.

— Дурак, — надулась графиня. — За кого ты меня принимаешь?

— За самую красивую женщину на свете, — нашелся Бучила. — Кстати, московиты другое говорят, дескать это Новгород рассадник блуда и срамоты, бабы там сплошняком бляди накрашенные, а мужики друг друга под хвосты пользуют, на французский манер. И надо бы с божьей помощью это дьявольское гнездо выжечь до тла.

— Война будет, — графиня разом отбросила шутливый тон. — Тайны умеешь хранить?

— Могила.

— На прошлой неделе в Сенате едва до драки не дошло. Ожидают вторжение Москвы ближе к зиме.

— Который раз уже ожидают, десятый? А все никак не срослось.

— Иван копит силы, на границе каждый день стычки, города наводнены агентами. В прошлом месяце в Торжке раскрыта шпионская сеть. Сплошь каторжники-душегубы. При подходе московского войска, должны были вырезать стражу и открыть ворота. Ничего, полезут, кровью умоются. Ха, Ганза живо их не место поставит. Наши послы в Любеке переговоры ведут. Если сунутся, со всей христианской Европой будут дело иметь.

— А христианская Европа знает, что Новгород потакает ведьмам и колдунам? — усмехнулся Рух. — Иван может и безумен, а в вере тверд, тут одно другому не мешает, а про Новгород бабушка надвое наплела. Между прочим папа Иннокентий запретил войны между христианами под угрозой анафемы.

— Когда это было? — вспыхнула графиня. — Тот указ плесенью покрылся или крысы сожрали давно. Франция с Англией воюют? Воюют. Ну пожурит папа, пальцем погрозит, на том все и кончится.

— Англичане еретики.

— А для папы и православные еретики, разве нет?

— Может быть, — пожал плечами Рух и прислушался. Из залитого мраком коридора сквозняк принес едва слышимый зов.

— …упа.

— …па.

— …а.

Какое все-таки здесь противное эхо. В забавах с графиней Рух потерял счет времени. Интересно, день сейчас или ночь?

— …упа!

— Слышишь? — вздернула тонкую бровь Лаваль.

— Слышу, — кивнул Рух. — По мою душу пришли.

— Кто?

— Вот щас гляну, и упаси его Бог, если дело не важное, — Бучила сполз с ложа и принялся искать балахон среди пустых бутылок и разбросанного дамского белья.

— Не ходи, — графиня звонко шлепнула себя по заднице.

— Я быстро, — Рух сглотнул, стараясь не смотреть на аппетитно задрожавшие ягодицы, набросил балахон и пошлепал по коридору. Капала вода и пищали летучие мыши. Запах вековой пыли соседствовал с ароматами плесени и сырых волчьих шкур. Под ногами то и дело путался всяческий храм. Рух дважды за последние тридцать лет порывался прибраться, но быстренько угасал. Может Бернадетту заставить? Хоть и колдунья, но ведь баба, все признаки на лицо, сам проверял. Зов, эхом расходящийся по подземелью, обретал силу и жизнь.

Искрошенные каменные ступени оборвались белым, увитым узловатыми корнями пятном. Ага, значит все-таки день. Бучила остановился на границе света и тьмы, ожидая пока пообвыкнут глаза.

— Заступа-батюшка! — сбоку выплыла тощая тень.

— Ты что ль, Анисим? — Рух узнал одного из старейшин Нелюдова.

— Я, Заступа-батюшка. Дело до тебя есть.

— Давай так, Анисим, — ухмыльнулся Бучила. — Если никого не убили и демоны из Пекла лезть не взялись, ты тогда беги, я тебе, по старой памяти, уступку шагов в двести дам.

— Не до шуток мне.

— Оно и видно. Иначе бы сам не пришел.

— Ну это, как его, — Анисим замялся. — Степан Кокошка, бортник нашенский, с Рычковского хутора, тебе кланяться попросил.

— Ну кланяйся, — разрешил Рух. — Я до поклонениев ужас жадный какой.

— Сам он побоялся тревожить, вдруг, говорит, пустяк, — пояснил старейшина. — Вторую ночь вокруг хутора кто-то ходит в потьмах и скулит.

— В новгородчине живем, — Бучила дернул плечом. — Тут отродясь вокруг кто-то ходит в потьмах и скулит. Сам не этим ли занимаешься? Вот как тишина будет, значит точно беда.

— Ты сходи, Заступушка, погляди, — взмолился Анисим. — Как за себя прошу, век благодарен буду. Степан, мне каждую осень боченочек меду подносит. Уважь старика.

— Ну схожу, — согласился Бучила. — Но за тобой, Анисим, должок.

— Отплачу, — Анисим затряс седой бородой. — Только это не все.

— Ну.

— Могилку разрыли одну.

— Где? — напрягся Бучила. Скулеж и блеяние вокруг хуторов дело привычное, а вот разрытая могила всегда не к добру.

— От новгородских ворот сто сажен, под горелой сосной. Теперь пустая стоит, без мертвяка.