— Нет больше веры во мне, кончилась вся, — прошептал Иона потрескавшимися губами.

— Давай, расплачься еще, христовоин траханый, — вспылил Бучила. — Вера кончилась. А может и не было веры, а поп?

Иона отшатнулся словно ошпаренный и зачастил:

— Была вера, была, как не была? — и тут же потух. — А если и не было? Не знаю теперь.

— Ты мне эту тряхомудию брось, — повысил голос Бучила. — Мне срать есть вера у тебя или нет. Руку под рясу запусти и проверь, если яйца на месте можно и без веры в Бога прожить. Мужиком будь, тогда и Господь поможет, соплежуи ему ни к чему.

— Невинную душу жизни лишили, — Иона сотрясся от беззвучных рыданий.

— Прямо невинную, — всплеснул руками Рух. — Откуда я знаю, может у ней было сто мужиков. Вот ты заладил, меня аж трясет. Виноват я, а самоедством маяться не привык. Знать на роду бабке было написано погибнуть за веру. Ты думал с Сатаной биться станешь и останешься чистеньким? Шалишь поп, дорога эта вымощена костями и залита кровью вот таких вот Анфис. Вспомни отцов и матерей церкви, остановивших орды нечисти: Иоанна Демонобойца, Татиану Святую, Яна Пламенного. На образах они в белых плащах, лики возвышенные, святость и благородство волной. История каждого тебе известна лучше меня. В конце земного пути меч об колено и в дальний скит грехи замаливать смертные. Потому как груз великий на душе и руки по локоть в крови. Думаешь им было легко? Вот сопли и подбери.

Иона обмяк. За спиной зашумело, монах вскинулся, взлетел по ступеням и поддержал вышедшую Лукерью. На почерневшем бабьем лице залегли синие тени, глаза блестели нездоровым огнем, взгляд блуждал, словно не в силах остановиться, вокруг губ залегла сетка мелких морщин. Лукерья сорвала платок. Иона ахнул. В густые лукерьиных волосах пробилась молочно-белая седина.

11

Вечером третьего дня собрались измотанные, обессиленные, молчаливые. Некрепкий, прерывистый, наполненный кошмарами сон налил головы болью, а тела кипящим свинцом. Каждое движение отдавалось ноющей болью. На Лукерью было страшно смотреть, она еще больше почернела, осунулась, исхудала, превратившись в старуху. Иона, видать, вообще глаз не сомкнул, Рух как оставил его молящимся перед образами, так и нашел.

Бучила обошел церковь и собрал военный совет. Упырь, полубезумная баба и пошатнувшийся в вере монах. Христово войско каких поискать. Рух многозначительно помолчал и сказал:

— Осталась последняя ночь. Что будет не ведаю, готовьтесь к самому худшему. Лукерья, если не отступишься, к утру сына вернешь, не дашь нечистью обратиться и Сатане остатки жизни служить. Иона, узришь сегодня истинного врага, если вера с тобой — победишь, если нет веры — падешь. Еще не поздно уйти, никто не осудит.

— Не уйду, — Иона упрямо мотнул головой. — Боюсь, спасу нет, и не скрываю того, но ежели отступлю — себя прокляну. С вами я, от начала и до конца.

Бучила пристально поглядел монаху в глаза. Всегда нравились люди с железом внутри. Вроде хлипок собой, голосок тоненький, пуглив как зайчишка, а вон оно, твердо стоит и не своротишь ничем.

— Ну тогда начнем, помолясь, — кивнул Рух.

Лукерья, запинаясь и выставив руки перед собой как слепая, дошла до иконостаса и тяжело бухнулась на колени. Слабый, надтреснутый голос заполнил церковь молитвой. Иона крутился рядом не находя себе места. Бучила ждал. Ждал сам не зная чего. Нечистый, скорее всего, явится сам, а уж кем окажется остается только гадать. А гадать Рух не любил, все едино кому рога оббивать. Время густело во мраке разбавленном зыбким пламенем свеч.

В полночь дверь вылетела, засов переломился соломиной, одна створка грохнулась на пол, вторая повисла на вывороченных петлях. С улицы пролилась дымная полоска лунного света, проложив дорогу из мира мертвых к миру живых. В церковь медленно вошла человеческая фигура, облепленная клочьями тьмы. Не ясно было, где кончался человек и начинался чернильный, удушающий мрак. Рух разглядел ссутуленного, высокого мужика, полностью голого. Под кожей полночного гостя бугрились и двигались узлы и наросты, мятое лицо напоминало маску, содранную с чужой головы. Человек двигался рвано и хаотично, с трудом переставляя ноги и загребая руками перед собой. Тело покрывали рваные раны, в дыре на боку проглядывались ребра, левая половина лица была изорвана до кости. Лоскутья кожи закрывали вытекший глаз. Впереди себя человек гнал запах смерти, разложения и чего-то еще, чего Рух пока не сумел определить. Одно точно — в храм приперся заложный, поднятый из могилы ненавистью и злым колдовством. И тут Бучила понял, что за запах примешивался к привычному аромату ожившего мертвяка, от гостя разило демоном, горелой плотью, пламенем и дымом серных котлов. Тяжелая, страшная, опасная вонь. Рух понял кто перед ним, ноги чуть повело. Из всех возможных паскудств, выпала, естественно, самая паскудная. Клят, ну вот никогда не везло!

— Лукерья! — требовательно позвал гость скрипучим, жужжащим голосом. — Муж пришел, Лукерья! Встречай!

Тьма исторгла человека на колышущийся свет десятка свечей. Иона дернулся навстречу, остановился и ахнул:

— Петр?

— Уже нет, — глухо обронил Бучила в звенящую пустоту. — Бес это, натянувший шкуру Петра, исчадие адово.

Руху разом открылась картина — резкие перемены в поведении лукерьиного мужа, подлость, непомерная злость. Мог бы и раньше догадаться, дурак. Отгадка, как водиться, на самом видном месте была.

— А ты Заступа, умный, — бес оскалился, показав на мгновение загнутые клыки.

— Давно в Петрушке сидишь? — осведомился Бучила.

— Давненько, — нечистый сладко зажмурился. — Дрянь человечишка был, мелкими страстишками душу как червяк древоточец изгрыз. Я ему на ухо нашептал, он и открылся, без усилий я им овладел. Большие надежды на Петюнечку возлагал, здесь, в селе, развернуться негде было, подались мы с Петюней в Москву. А там подвел он меня, упился в говнину, в канаву упал, захлебнулся блевотиной, свиньи объели всего. — бес жалостливо продемонстрировал изжеванную руку без пальцев.