Староста заморгал, и вдруг весь его солидный вид испарился. Жорж подмигнул Лидии и продолжал настаивать:

— Давай же, тебе говорят. Раз по закону, давай по закону.

И, насладившись победой, зная о ней заранее, смотритель Верхнего Незаметного прииска назидательно сказал:

— О законах помалкивай. Видали пострашнее. Одним словом, с сегодняшнего дня мой товарищ работает у тебя. И не имей привычки морщиться.

Жорж взял Лидию под руку и пошел с разреза. Мишка плелся следом, не зная, остаться ли в артели или уйти, не навязываться. Жорж повернулся к нему.

— Э, брат, ты, я вижу, хлеба с солью ждешь. Этой бригадой по подсчету конторы песков вынуто за зиму не менее, чем на три пуда, а им все мало. Оставайся, тебе говорят, не строй дурака. Скажи им, если будут волынить, — с деляны погоню в три шеи.

Мишка отстал.

— Ну и удивила ты: как кошка с печи спрыгнула. Ну и молодец, Лида. Узнала, что соскучился по тебе в доску.

— Не ври. Ни разу, наверное, и не вспомнил. Такой же заливала остался, каким был.

— Хотел исправиться, да грехи не позволяют. Пришел сюда, влез в артель, поработали две недельки, по семь фунтов на «вылет» закайлили. — артель лишили деляны. Такой тут порядок, другим, мол, дай заработать. А мне их семь фунтов — апчхи, будь здоров. Думаю — ваш номер не пройдет. Тут так: или вылетай с Алдана или становись на казенные работы. Нажал кнопку — и в смотрители ворвался. Понятно? Этот толстый китаец мне гонит третью долю за то, что я даю ему возможность шахер-махер делать. Моя бутара без ковриков моет по фунту в день.

— Жорка, — воскликнула она, — ты с ума спятил! Посовестился бы рассказывать о своих делишках!

— Тут никто не стыдится. Старосты своих артельщиков кроют, старост кроют смотрители, смотрителей завгоры и так далее. Ты не сомневайся. Они до меня свою съемочку сделать сумеют. Тут, моя хорошая, золото сквозь пальцы у всех сыплется, как песок. Думаешь, фунт тут имеет девяносто шесть золотников? Ничего подобного. Огурчик малосольный стоит шесть рублей, колода карт — две красных.

— А мамки?

Жорж свистнул.

— Любую цену без запроса назначают. Есть тут одна, с двадцать третьего года работает, бутара без сноса. Если придешь в субботу, назначит вторник. Считает по пальцам, но не ошибется. Приходи, и как раз будет.

— Замолчишь ты или нет!

— Что мне молчать. Тут на пять тысяч нашего брата вас всего двести.

Лидия внимательно рассматривала похудевшее лицо Жоржа, и он вдруг вообразил, что она пришла к нему совсем не из приятельских чувств. Не будет баба зря шляться по ключу. Он сейчас же решил про себя: в барак, конечно, не пойдут, а пойдут в лес. Потом можно вернуться в поселок и гульнуть, справить свадьбу.

— Вот дела-то, явилась, — говорил он. — Про Мигалыча что-нибудь слышала? Плохо бы ему было с его башкой на Алдане, полез с конопатым рылом в партию. А какое золото в Незаметном ключе, видала? На этом вот прииске, Лида, брали россыпь под мхом. Серьезно говорю: «мох драли и золото брали». Пословица пошла про это.

Жорж вынул из кармана кисет, высыпал на ладонь мелкое золото, подбросил, поймал, вновь подбросил и опустил руку. Песок пал на снег. Лидия тут только заметила, что под ногами сыро, что они идут почти нехоженой тропинкой.

— Подожди, куда же мы идем, я не пойму!

— А что, плоха квартира!

Густой молодой сосняк был совсем близко. Под солнцем хвоя уже посветлела, освежилась зеленью. На позолоченном снегу синели следы; шум прииска доносился, как гул пурги. Лидия оглянулась; с обидой в глазах повернула назад. Жорж некоторое время стоял на месте, готовый выругаться, но, не желая играть роль неудачника-ухажера, нагнал ее и как ни в чем не бывало взял под руку.

— Ну, как, Лида, гульнем, вспомним Бодайбо. Ты как?

— Ничего не имею, если угостишь.

Мишка сидел возле гезенга на пне и шлепал ногой по грязи. Артельщики, казалось, не замечали парня. Из разреза медленно вылезала бадья с породой, ее принимали и опрокидывали в колоду бутары. Длинная рукоять насоса распевала скрипучую однообразную песнь; помповый вскидывал руки к небу и отвешивал земной поклон сопкам и отвалам. Как крученая веревка, струилась грязная вода, сделавшая за день сотни оборотов из гезенга в колоду и обратно в гезенг. От бутары принимали эфеля; выкаты сочно хлюпали под тяжелыми тачками. Старатели, увлеченные работой, задевали рукоятками лопаток Мишку, но ни один не взглянул на него. От нечего делать он подбросил в горло печушки дров и опять зашлепал подошвой по грязи. Солнце закатилось за Радиосопку, самую высокую над долиной. Мишка разозлился.

— Ведь вы зимних песков не моете, — сказал он в сторону старосты, насаживающего гребок на рукоять, — вашего труда мне не надо. Но почему не хотите принять человека на летний сезон — не понимаю!

Староста поднял голову. Окинул широкие плечи парня, просидевшего на пне не меньше часа, и в глазах его выразилось колебание. Перекинулся с товарищами несколькими словами, подошел к Мишке и просительно сказал:

— Наша многа человек работай. Чего заработай — много человек. Забой становись — показывай.