В соседней каморке слышался кашель. Бухгалтер, видимо, собирался уходить и одевался. Как он вставал — не слышали. По стене прошелестел полушубок: скрипнула дверь. Лидия убирала волосы. Петя заглядывал ей в лицо. Молчание он принимал за ответное чувство, застывшие слезы — за следы страсти.

— Мы сейчас должны сходить в партком, Лида. Потом — опять домой.

— Я не могу, — Лидия упала головой в подушку и лежала неподвижно, передумывая случившееся.

Петя прикасался рукой к ее волосам, гладил плечо, спрашивал, не подать ли воды.

Она кивала головой, пила воду. Что же оставалось ей делать? Даже улыбалась, видя, что юноша совсем иначе понимает происшедшее. Он сжимал ее руки и не спускал с нее глаз.

— Ты мне делаешь больно, не надо так, — просила она.

Вышли на улицу — уже погасла заря. Узкая лента над сопками терялась верхней каймой в сером полусвете. Петя залезал в сугробы по колена, — хотелось буйных движений. Лидия двигалась осторожно, неуверенно, думая о том, что теперь Петя потребует определенных отношений, регулярных свиданий.

У барака с флажком остановились.

— Петя, отложим до завтра.

Но он, решительно наступая в чьи-то глубокие следы, придерживая за рукав, словно опасаясь побега, провел ее к двери.

Лидия сразу узнала секретаря Шепетова, хотя видела всего два раза — на вечере на Бодайбинском прииске и на открытии сплотка. Он сидел за столом. Небольшая лампочка освещала бумаги и руки с карандашом. Голова его не поднялась, осталась склоненной, взгляд получился исподлобья, недружелюбный. Петя неуверенно топал ногами у порога и принялся обметать валенки шапкой.

— Ну, довольно трепать, носить нечего будет.

— Товарищ Шепетов, ты занят, наверное? — подошел Петя к столу.

— Если важное — могу.

— Да нет, можно в другой раз.

— А это кто с тобой, тоже по делу?

— Это тот самый товарищ, которого я хотел тебе показать. Помнишь — говорили о ней. Можно потом, если тебе некогда.

— Нет уж, давай, если привел.

Секретарь глядел исподлобья. Петя набрался смелости:

— Товарищ хочет работать. Человек вполне свой…

Шепетов остановил жестом пылкого ходатая, поднял глаза на Лидию и опустил их снова. Пальцы с досадой шевелили карандаш.

— Комитет постановил отдел отдать Иннокентьевой. И дать помощницу в аппарат. Как думаешь, не лучше так будет?

— Конечно, лучше, — неуверенно, едва слышно согласился Петя, и его лицо в эту минуту совсем не было тем лицом, которое Лидия знала с самой первой встречи на Саныяхтатской дороге. И надежду и страх попеременно выражало оно, как будто решалась его судьба. Ей вдруг показался он неприятным: захотелось за что-то досадить ему.

— Заранее предупреждаю, что ни на какой работе никогда не сидела. Не знаю, какая будет из меня помощница, — сказала она.

Шепетов скосил глаза на ее белую маленькую руку и вдруг откинулся к стенке. С удивлением осмотрел молоденькую женщину в черном пальто с широким воротником, в белой горностаевой шапочке.

— Ну, ну, ладно, — поморщился он. — Тебе не доверили бы, если бы тебя не знали. Не беспокойся. Ты с Белоснежного?

— Да.

— Ты поскорей заканчивай там и переезжай.

Секретарь поднял лицо, и теперь оно было все освещено лампой. Глаза его внимательно глядели на Лидию, что-то, казалось, он готов был сказать или о чем-то спросить. И Лидия едва не спросила, не знал ли он Мигалова в Бодайбо, но тоже сдержалась, хотя в эту минуту была уверена, что именно о Мигалове думал сказать или спросить Шепетов. Такое было выражение в лице, в глазах.

— Ну, ладно, — не глядя на посетителей, — сказал Шепетов, — валяйте по домам. Посмотрите мимоходом, закрыта ли труба.

В комнате стояли пустые столы; табуретки, сдвинутые с мест, словно разбрелись. Лидия оглянулась от двери, пока Петя проверял вьюшки. Шепетов, углами поставив плечи, уперся в стол локтями, сидел не шевелясь, в странной, охватившей все его существо задумчивости. Невольно Лидия привстала на цыпочки и, пропустив Петю, осторожно прикрыла за собой дверь. «Он очень нездоров, — подумала она, — или очень устает…»

Очутившись на улице, Петя расхохотался:

— Всегда просит трубу закрыть, и всегда она закрыта. Я весь мокрый сделался, а он обледенел в бараке. Мерзляк невероятный.