Он болтал без умолку, довольный своей удачей. Молчание Лидии его не смущало. Заглядывал ей в лицо и доказывал, что из нее выйдет идеальная работница. Он искренно возмущался ее скромностью. Каждым своим словом еще больше убеждал себя, что нашел в ней, помимо любимой женщины и друга, неоценимую общественную работницу. Отдавался безраздельно своей радости; остановил Лидию и положил руки на плечи:

— Домой?

— А как посмотрел на меня Шепетов, — напомнила Лидия вместо ответа. — Как будто прочитал плохую телеграмму. Так и думала выставит обоих. У меня, наверное, здорово буржуазный вид. Смотри, пропадешь ты со мной.

— Если красивая, это не значит — буржуазная. Разве он не понимает. Ты на всех производишь хорошее впечатление.

— Что значит — хорошее? Ты, Петя, не очень увлекайся.

Хотелось снизить восторг юноши, убавить очарование. Петя притих, чувствуя намерение Лидии уйти от него.

— Помнишь, я о Мигалове спрашивал тебя на сопке, ты правду сказала? Ты не ждешь его?

— Что за мысли у тебя. Не ревнуй, пожалуйста, к пустому месту. — От прикосновения Петиной руки передавалась непонятная тревога, которая заставляла говорить неправду.

— Повтори еще раз, — требовал он.

— Какой ты, оказывается, деспот, вот не предполагала!

Упрямо глядя под ноги, Петя остановился. Хотела уйти, пусть капризничает, но порыв тревоги, похожий на страх, повернул назад. Взяла его под руку и сдвинула с места:

— Ну, будет дурачиться! Идем.

— Куда?

— Я устала, пойду к Мишке, лягу спать.

— Иди, пожалуйста, оставь меня в покое.

— Петя, пойми же, что к тебе неудобно. Ну, хорошо, пойдем посидим у тебя, но только потом я все-таки к Мишке пойду. Ну, ты сам представь: не успела приехать и уже романы завела. Очень неудобно…

Она уговаривала юношу успокоиться и ловила себя на мысли, что таким точно ласковым голосом не раз успокаивала мужа. И было странно, что один и тот же голос и почти те же слова на совершенно разных людей производят одинаковое действие. Петя снова ожил и был тем же восторженным юношей, как пять минут назад. Возле своего барака он совсем расшалился… Опрокинулся в сугроб спиной, отдувался, фыркал. Лицо его, залепленное снегом, похожее на белую маску с тремя черными дырками — рот и два глаза, — казалось совсем чужим, незнакомым. Лидия знала почему: в ней не было ни капельки любви к Пете.

На следующий день, подъезжая к Белоснежному, Лидия, завидев с хребта дымки над бревенчатыми домиками, разбросанными в долине, с особой ясностью поняла всю безвыходность своего положения. На Незаметный она не может вернуться, — встреча с Петей казалась ей тяжелее жизни на разведке. Утомленная пережитым, она с радостью встретила знакомую обстановку. Она успокоилась на мысли, что ничего еще не решено.

На Белоснежном с каждым днем развертывались, работы. Однорукий решил до летнего сезона начать эксплуатацию участка: опытный золотоискатель и делец, он видел, что делается на разведке, и решил поскорее снять сливки. Землянки и шалаши росли, как грибы в дождливое лето. В морозные ночи, задолго до света, хлопали и скрипели дверцы. Визжали торопливые шаги в морозной мгле. Опушенные заиндевелыми мехами лица озарялись у костров и казались обросшими седыми бородами. Днем и ночью стуки и шорохи, преувеличенные морозом, отдавались в сопках. Оживление арендованного корейцем участка подчеркивало тишину казенного, на котором лениво копались шурфовальщики.

Лидия в смутном ожидании событий, которые помогут ей найти выход из тупика, надев барнаулку, теплую и пышную, как подушка, напялив треуху, бродила по участку. Бралась за тачку, пыталась вести по выкатам и под смех работающих сейчас же валила на бок. Ее принимались учить, с готовностью поддерживали с боков тачку, оставалось только поживее переставлять ноги. И даже в минуту искреннего смеха преследовала мысль: «Как это случилось, что я дала слово вернуться, когда ничего еще не решено?»

В голове разреза работал пожилой китаец. Он особенно приветливо встречал Лидию. Бросал лопатку или кайлу и принимался что-нибудь рассказывать. Почему-то всегда мнилось, что он собирается сказать что-то важное, но не решается. Однажды он оглянулся на товарищей, занятых работой, и взял Лидию за полу барнаулки. Синяя от холода рука гладила белый пушистый мех. Глаза, слезящиеся от вечного дыма, часто моргали.

— Твоя шибко тепло, моя шибко холодно. Зачем так?

— Что же я могу поделать. Так устроена жизнь.

Китаец горячо запротестовал:

— Зачем делать жизнь. Человек делал жизнь. Ходи Незаметный, Алданзолото говори, партия говори. Шибко кричи надо. Моя — язык нет.

И после этого он всякий раз, завидев Лидию, укоризненно качал головой:

— Зачем язык — меда, сердце — леда!

Лидия стала избегать его, обходила голову разреза стороной, пыталась обойти жизнь, приступившую к ней с требованиями. Наконец, совсем перестала бывать на участке. Сидела дома, небрежно одетая, словно махнула на себя рукой; встречала мужа полными ненависти глазами с острыми точечками в зрачках.

Однажды перед самым ужином арендатор прислал за Пласкеевым. Лидия не сводила глаз с захлопнувшейся двери и барабанила по столу пальцами. Вдруг вскочила, со злобой сорвала накидку мужа со стены, бросила на пол, топча ногами, забила под скамью. Показалось невероятно обидным остаться одинокой за столом: бросил жену и ушел по малейшему зову негодяя!

Федор Иванович вернулся скоро. Не раздеваясь, прошелся из угла в угол.

— Случилось что-нибудь неприятное?

— Довольно того, что я ему сделал две канавы своими рабочими. Верхом хочет сесть на шею!