— Как жизнь? — спросил секретарь, положив трубку. Вопрос был слишком общим, чтобы на него отвечать. — Скопились вопросы, требующие решения, и я не отпущу вас скоро. Свои обещания помню. Горисполком выписал вам ордер. Держите! — Он протянул Николаю Петровичу синий плотный лист. — Год истек, испытательный срок вы выдержали. Теперь позаботьтесь о прибавлении семейства, иначе вам будет слишком просторно в трех комнатах.

Николай Петрович смутился. Он был тронут. Он собирался напомнить об истечении годового срока, но этого не потребовалось. Прочитал адрес. Кажется, это был тот же самый коттедж, который восемь месяцев назад предлагал ему Тен. Он сказал об этом Абдуллаеву.

— Ну, и переехали бы, за чем дело стало? Благотворительность не была свойственна Тену. И если он отнимал квартиру от комбината и предлагал вам, значит, вы чем-то запали ему в душу.

— Я тогда подозревал его и усмотрел в этом предложении подарок.

— Подозревали бескорыстного Ивана Харламовича?

— Извиниться я успел.

Рахматулла Хайдарович пожал плечами.

— Как в воду канул, — сказал он, смотря мимо Николая Петровича. — Мы уже многих привлекли из тех, кто погрел на целине руки. Показаниями вымогателей заняты целые тома. Но похищение Тена остается нераскрытым.

— Если вы бывали в его доме, вы, должно быть, запомнили две картины, натюрморт и ветку цветущей вишни, — сказал Ракитин. — Первая мне понятна, это европейская школа. Стол, на столе бархатная бордовая скатерть, фрукты. Из комнаты только что вышел человек. И чувствуется, — ощущение это передано бесподобно, — что человеку, покинувшему комнату, плохо. Как так — плохо? Почему плохо? Ответ человек унес с собой, к нему не сунешься с вопросом, его и на картине-то нет. Этот человек и есть Тен. Почему ему плохо, можно только предполагать. Жена ли много о себе мнила и здесь не прижилась, хапуги ли орудовали в непосредственной от него близости и смеялись ему в лицо: «Видит око, да зуб неймет». А хапуги подкатывались к нему, пятое, десятое сулили, старались заполучить его, использовать как генератор идей. Они не стеснялись ставить знак равенства между его инициативой и своей. Как будто может быть знак равенства между бессребреником и вором.

— Не был я у Тена дома, — сказал Абдуллаев. — Но на эти две картины зайду посмотреть. Если бы Иван Харламович чуть-чуть меньше брал на себя и чуть-чуть больше опирался на общественность, он бы и сегодня был с нами. Его экономическое мышление уж слишком опережало наши возможности. Он и придумывал, и сомневался, и торжествовал в одиночку. Так он был устроен, и я считал, что не вправе его перенастраивать. Мы должны выращивать личности, не приближать каждого к своему образу и подобию. Тен был колоритной личностью. Я удивлялся: как же он не похож на меня! Я ставил его выше себя. А надо, ой как надо было и ему указывать на слабости. Иногда я думаю: почему — он, почему — не я?

— Порядок, знаете, чем еще хорош? В дни порядка в воров летят камни.

— Я настроен более скептически, — сказал Рахматулла Хайдарович. — Час паразитов еще не пробил. Но мы сейчас нанесем им такой урон, что они не опомнятся. Теперь — о том, что имеет к вам прямое отношение. Эксперимент ваш стал частью нашей повседневной работы. Материалов вам должно хватить на докторскую. Лично я проголосовал бы за роман, но вы — человек науки. Люди поверили в силу своего мнения, поняли, что необходимо иметь его, отстаивать. Человек с собственным мнением почти всегда и гражданин. Сегодня нетерпимость чиройлиерцев к недостаткам совершенно иного плана, чем год назад. Теперь это не брюзжание, а наступление. То есть истинная непримиримость труженика к трутню. Сейчас у меня открылись глаза на такие стороны жизни города, о которых прежде я имел самое приблизительное представление. Столько нитей еще никогда не сходилось в моих руках. Работа с кадрами теперь более обоснованна и логична. Люди, которых мы сейчас выдвигаем в руководители, обладают нужными для этого качествами. Об этом мы узнаем не из одних анкет, но и от тех, кто работает с ними рядом. Рассудите сами: одно дело — взять человека со всем тем, что нам надо, и другое — взять одну оболочку и потом наполнять ее по крупицам содержанием. Я и сам попробовал ваш метод. Втайне от вас, за что прошу меня извинить. Мне нужно было разобраться. Отчимов смутил меня своим нигилизмом. Я побывал во многих семьях. Каюсь, позавидовал вам: додумался же человек! Неправота Отчимова стала очевидной. Я оттолкнулся от очевидного и сделал вывод о несостоятельности Отчимова. Вы двинули вперед большое дело. Но убедительно прошу: не поймите меня так, что горком партии теперь потерял к вам интерес. Совсем напротив, уважаемый и дорогой Николай Петрович! Я говорю это для того только, что, если у вас на прицеле докторская, вы вправе серьезно заняться ею.

— Спасибо, Рахматулла Хайдарович. Но есть Хмарин, и есть Носов.

— На Хмарина Отчимов сочинил пасквиль. Дым коромыслом! Эрнест Сергеевич сошелся с одной вязальщицей. В обход загса.

— С Ксений Горбуновой? Ну, танкист!

— Для вас это положительные эмоции, а мне объяснения писать надо. Когда этот сыр-бор уляжется, Хмарин, скорее всего, займет место Тена. А Носова очень имеет в виду обком партии. Но я вам ничего этого не говорил, а вы ничего не слыхали. Кстати, анализируете вы лучше, и я вполне правомочен сказать: «А почему не вы?»

— Тен утверждал, что будущее за инициативой. Порядок мы навели, теперь — ее очередь.

— Наверху все это сформулируют не хуже.

— А почему бы нам не опережать события? Пусть слух идет: периферия, а задает тон!

— Мы — периферия? — удивился Абдуллаев. — Не задумывался над этим никогда. Работал и работал. Постойте, может быть, это понятие географическое? Тогда я не против. С географией я еще в школе дружил. «Вокруг света» до сих пор выписываю.

— Это, скорее всего, понятие социальное.

— Ну, проживание вдали от столиц еще но признак ущербности. Разрешите мне поразмышлять над сказанным. А вы получите поручение. Обком партии запланировал заслушать наш отчет. Тема: «Об укреплении связей партийных организаций с массами и их влиянии в массах на примере работы Чиройлиерского горкома партии». Это большая для нас честь. Интересовались этим и в Ташкенте. Меня, как вы понимаете, не слава привлекает, не весь этот неизбежный шум-гам, а распространение опыта.

— И меня, — сказал Николай Петрович.