— Зачем говорить о примазавшихся?

— Знаешь, я с тобой согласна. Что же это за член партии, если он работает хуже беспартийного, если равняться на него нельзя? Я трезво оценила свои возможности и сказала себе: «Нет, куда ты, что же это ты о себе возомнила?»

— Не кипятись. Товарищи на работе как отнеслись?

— Никак. Потому что — не говорила. Преждевременно все это. Но ко мне подходили, предлагали, я не сама к этой мысли пришла. Но ты прав. Рано, не доросла. Рано, потому что я еще к людям лицом не повернулась. Заскоки еще не изжила, метания. Цельности во мне нет, — заключила она.

Она была сосредоточена на своем внутреннем мире, продолжая взвешивать себя на точных аналитических весах, разглядывать в увеличительное стекло. И подумал Николай Петрович: «Вот она, истинная строгость к себе, которую не сумели поколебать ни трудовые успехи, ни нашептывания горе-активистов: раз человек дает две нормы вместо одной, он наш, чего уж там! А он только на подходе к нам, ему еще многое в себе менять и перестраивать надо. Но Ксения поменяет и перестроит, в ней пробудилась потребность в самосовершенствовании. Когда же, однако, свершился этот неожиданный для меня переход от вседозволенности и панибратства к высокой требовательности?»

— Знаешь, что привело меня к тебе? — спросила Ксения, словно очнувшись. — Только одна причина, но очень важная. Не хочу, чтобы ты думал обо мне плохо.

— Этого не было и не будет.

— И не думай, что я недостойна Хмарина.

— Почему же ты решила, что у меня такое о тебе мнение? Разве я когда-нибудь расставлял людей по их должностям-чинам-заслугам?

— Я не об этом. К тебе могла прийти мысль, что мы не пара. По кругозору, жизненному опыту это так. И я боюсь. Пройдет время, и ему не о чем будет со мной говорить. Что тогда?

— Ты, оказывается, серьезный человек, Ксения. Ты нужна ему не для философских диспутов, а для отдохновения от них и от всех наваливающихся сует. Душевной тишины, преданности, а также помощи в своих начинаниях он ищет, но помощи не делом, не советом, а дружбой и участием. На все это ты способна.

— И правда! Значит, я могу не бояться? Ты меня успокоил. Какой ты молодец! Я спать теперь буду. А то изворочалась вся, извертелась. И так мне жестко, и так нехорошо. А ты бы на мне женился? Если бы у тебя никого не было?

Она таки застала его врасплох. Он заморгал, засмущался.

— Не моргай, — сказала она. — Ты не женился бы на мне. Ты эстет. Ты не простил бы, что я некрасивая.

— До сих пор я почему-то прощал тебе это.

— Только потому, что не видел во мне женщину. — Она понизила голос до заговорщических тонов. — Но фигура у меня о’кей, правда?

— Уела ты меня, Ксюха-Кирюха.

— Так-то, Коля Петрович, Отпустила я тебе звонкий шелобан. Мы их еще фофанами называли. Но это играючи, между прочим. От расположения к тебе.

— От чистого сердца!

— Вот именно. Еще раз прошу, не думай обо мне плохо. Ноет что-то грудь. Так не думай обо мне плохо. Ладно, Коля Петрович?

Падали листья, кружились, и замирали в воздухе, и, вращаясь, ускоряли полет. А небо было бездонно-синее, сияющее. Светло и тихо было, и казалось, что весь мир благоденствует и благодушествует, купаясь в синеве. И приходило что-то такое, что вообще редко приходит к человеку. Мир не переставал изумлять, и радовать, и приводить в трепет. Хотелось понять себя, а потом, от избытка ликования и доброты, что-то очень хорошее, очень личное и свое, приголубить, погладить, а что-то, набравшись смелости, перечеркнуть. Не отодвинуть в дальний угол. Не загородить другим, лучшим, а изгнать насовсем, освободив место для новых посевов.

Мы с Катей шли в Карагачи. Я толкал перед собой коляску с крошечным тельцем ребенка, укутанным в белое по самую пуговку носа. Последняя городская улица осталась за спиной. Над нами сомкнулись тополя, дубы, клены. Золотые и бурые кроны казались утесами, о которые тяжело разбивались воздушные течения. Мы свернули с дороги. Под листьями угадывалась извилистая ложбинка тропы. Листья расступались с громким шорохом. Воздух был напитан пряным ароматом увядания. Природа отряхала с себя все лишнее перед долгим зимним сном.

Мы никуда не спешили, и было хорошо никуда не спешить. Старые проблемы, еще вчера достигавшие космических высот, с некоторых пор не значили ничего. И легко стало плечам, освободившимся от застарелой ноши. Вскоре после развода Рая вышла замуж, и я только подивился прозорливости отца, уверенно предсказывавшего это. Теперь в полный рост встали новые проблемы, но у них была одна особенность — они не мучили, не изнуряли, не леденили душу. Иметь с ними дело было интересно. Они требовали одного — работы, работы и работы. Это были другие проблемы, не связанные с устройством личной жизни. И еще одно обстоятельство определяло наше доброе к ним отношение. И у меня, и у Кати на работе все было хорошо. Катя продолжала многое делать для газеты, хотя взяла годовой отпуск для ухода за ребенком.