— Ну, что за слабаки пошли! — разглагольствовал он, орудуя ложкой. — Теперь, пожалуй, и я переплыву эту речку, — неожиданно воскликнул он. — Рано ты меня записала в категорию трусов. Пошли?

Я различила новые интонации, но вызов приняла. Откажись я, и он пригласит кого-нибудь из этих совсем тепленьких девочек, которые давно строят ему глазки. Вода приняла нас без всплеска. Я держалась позади, подстраховывая. Впрочем, он ни разу не оглянулся. Сила компенсировала ему неумение держаться на воде, и мы благополучно выкарабкались на левый берег.

— В груди жжет, — сказал он, подражая кому-то из взрослых. — Страшно, а? Машешь и машешь руками, а все ни с места.

Он плюхнулся на горячий песок, радуясь тому, что река не сыграла с ним злой шутки. Кустарник скрыл нас от остальных. «Будут зубоскалить», — подумала я. Несколько минут мы молча впитывали в себя тепло. Наконец Герман поднял на меня глаза, в которых я прочитала желание. Ни для него, ни для меня это давно не было запретной темой. Да, он обнимал и целовал меня, но большего, как мне казалось, он себе не позволит. Он положил мне на плечо ладонь, плотную, шершавую от налипшего на нее песка, и стал привлекать к себе. Я раздвоилась, я не знала, что делать. Страх и любопытство спорили, кто из них сильнее. Я как бы наблюдала за собой со стороны. Все кончилось очень быстро.

— Зачем ты так? — вдруг сказала я. — Тебе будет стыдно!

Слова не защитили. И руки, которыми я прикрыла грудь, не защитили…

— Не сердись! — прошептал он.

— Негодяй! — сказала я. — Ты что, готов взять меня в жены? Готов стать мужем, отцом?

— Нет, — пролепетал он, заслоняясь от меня рукой. — Я… я… не подумавши!

— Рожу и приду к тебе, — пообещала я, отдаляя его от себя негодующим взглядом.

— Зачем тебе это… в самом деле? Ты учиться пойдешь — и иди! Чего тебе надо?

— Шоколада! — Больше всего на свете мне хотелось разреветься. Но я не должна была показать ему, что слаба, беззащитна. Слаба, но не слабее его!

— Я не виноват! Ты завлекла меня на этот берег, ты…

— Прекрати! Иди, ты свободен.

— Я женюсь на тебе через два года.

— И правильно сделаешь! Расписку дашь, или поверить на слово?

Боже мой, стыдно-то как! Совестно-то! Где радость, где свет, где всепожирающий огонь необычного? Боль, содрогание и что-то чужое, не мое, не нужное… И это называют любовью, лелеют и воспевают! Об этом мечтают!

— Надо возвращаться, — сказал он и встал.

Мне руки не протянул, он никогда еще ни о ком не заботился. Во мне копилось, закипая, отвращение. Я ступила в быструю воду и поплыла, не оглядываясь. Пусть волна захлестнет его! Я оглянулась: ничего с ним не приключалось, он усердно делал взмах за взмахом. Теплой компании наше отсутствие не показалось долгим. По мне скользнули безразличные глаза. Кто-то предложил выпить, но я оделась и ушла.

Потом Герман приходил ко мне не раз — со словами показного раскаяния. Его улыбка казалась мне издевательской. Я запретила ему приходить ко мне. Представляю теперь (тогда во мне не было ничего, кроме праведного негодования!) — какое это принесло ему облегчение. Как он вздохнул раскрепощенно, как обрадовался!

На выпускном вечере я танцевала только с подругами — и рано ушла домой. Мне очень хотелось, чтобы школа и все, что связано с ней, как можно, быстрее осталось позади. И вот все давно позади, и не Германа я теперь виню в случившемся, а себя. Почему бездействовала, словно загипнотизированная? Может быть, и не так следовало воспринять это естественное событие, ведь не трагедия это, не конец света. Но зрелое размышление всегда приводило меня к одному и тому же выводу: не было у нас общего будущего, счастье нам не светило. Рядом с ним мне все время приходилось бы обманывать себя, подлаживаться под него, сглаживать противоречия… Так я обрекла себя на одиночество. Думала ли я тогда, что оно будет длиться десятилетие — и сколько еще?

Басов, Борис Борисович. Синие выпуклые глаза, ровное, товарищеское отношение к людям, неброское, отточенное временем умение отстаивать то, что ему дорого. Я — вся внимание.

Отличная зима. Не помню, чтобы так долго стояли морозы. В домах холодно, люди злятся. А я вместе с детворой радуюсь глубокому снегу, прозрачному, без единой пылинки, воздуху, зубчатому хребту на востоке, до которого, кажется, можно дотронуться рукой — а до хребта сто километров. Выберусь и я как-нибудь в зимний пейзаж. Ну и что, что никогда не стояла на лыжах? Возьму санки, просто поброжу по синему утоптанному снегу… Вот где красотища. Парни, пулей скользящие вниз. И тут придерживаю себя. Во мне словно прорезается второй голос, скептический и ужасно нравоучительный: «Опять ты неосторожно размечталась. Парни, ветер удачи, и вдруг… А горечь возвращения к прозе жизни, к обыденности бытия после всех этих парений?» Знаю: опять придется перечеркивать нарисованное с такой любовью и нежностью, а главное — с верой, что не фантазии это. Почему я созерцаю там, где надо брать напором, принципиальностью? Почему я гораздо чаще чувствую себя школьницей, чем полноправной гражданкой, обязанности и ответственность которой включают в себя обязанность и ответственность отстаивать правду, порядок в каждой бытовой мелочи?..

Вот я недавно сказала Борису Борисовичу, чтобы он не провожал меня. Пусть тогда на его внимание равно Претендовали Варвара и Инна, но язык-то свой придержать я могла? Промолчала бы, и поплелся бы он как миленький на мою Буденную. Глядишь, что-нибудь и случилось бы. Но к чему эти бесполезные уколы и укоры? Они только раздражают.

Сегодня Борис Борисович весь день провел на моей модели. Мне еще трудно следить за ходом его умозаключений. Он предугадывает, как поведет себя поток, обтекая гасители той или иной формы, какое ему понадобится пространство, чтобы не было метаний, биений, пульсаций, подвергающих сооружение дополнительным нагрузкам, не всегда предсказуемым. Для меня же это была новь первозданная, лес темный. Не знаю, на что рассчитывала я, возражая Ульмасу Рахмановичу; какой самостоятельности добивалась? Из этой моей самостоятельности лаборатории сейчас решительно нечего извлечь. Действительно, нужны годы и годы, чтобы почувствовать в себе то, что называют компетенцией. Но это время придет, во мне будут ценить специалиста, будут у меня консультироваться. А дальше? Если я научу моделированию ЭВМ, это будет большое дело. Вот туннель: меняй шероховатость облицовки, и ЭВМ выдаст тебе кривую напоров в зависимости от расхода. Или взять водобойный колодец: вводи параметры потока и получай картину гидравлического прыжка. Но как бы далеко я ни простирала здесь свои планы, я хочу и другого, совсем другого — чтобы меня любили. Чтобы у меня была семья, дети. Сведущим специалистом я стану непременно, тут все зависит от меня. Выйти бы замуж за хорошего человека. Я и на меньшее согласна, на обыкновенного человека. Но за Германа Казбекова я бы и сейчас не пошла. Где он, что он? Я ни разу не ходила на традиционные вечера, чтобы, не дай бог, не увидеть его, не услышать о нем.