— Я хочу, чтобы мы стали подругами, — сказала я.

— А мы разве не подруги? — удивилась она.

У меня как-то приятно забилось сердце. Я уже видела себя и Инну на вечерних улицах, в поездках за город, в веселых компаниях. Почему меня тянет к ней, а не к Варе? Обе равно озабочены устройством своей судьбы, прочее — вне их интересов. Инна непосредственна, мне рядом с ней хорошо. А к Варе боязно прикоснуться. Она заряжена электричеством, и никогда не знаешь, какой силы будет разряд.

Переборола себя и навестила родителей. Этот шаг всегда дается мне тяжело, и, чтобы облегчить его, чтобы не оттягивать, я устанавливала день — им была третья суббота каждого месяца — и шла к отцу и матери, которых не любила. Признаваться в этом — какое мучение, стыд какой! Минут сорок я добиралась до родительского дома. По дороге купила торт и в семь часов нажала кнопку звонка. Дверь открыла мать. Дородное тело, бордовые щеки, слезящиеся глаза, глубокие морщины, острый запах спиртного. Какое-то время она не узнавала меня. Она давно уже замедленно реагировала на внешние раздражители, и я боялась за нее, когда она переходила улицы.

— Верочка! Доченька! — крикнула она и обняла меня.

Спиртным запахло сильнее. Я потянула ее в комнату, из полумрака на свет.

— Степа! — позвала она. — Вера пришла.

Отец засеменил ко мне. Он что-то жарил, и запах раскаленного масла заполнил квартиру. Я распахнула форточку, потом подошла к отцу и поцеловала его. Спросила:

— Папа, как ты себя чувствуешь?

Ответ легко можно было прочесть на землистом, помятом его лице, но он обижался, если я не справлялась о его здоровье. У него язва желудка, давняя, очень его мучившая. Пивные и забегаловки не давали ей зарубцеваться.

— Скриплю, сама видишь, — сказал он. — Другой бы сразу на курорт, ему бы и полегчало. Но у другого деньги, а у меня, бедного вахтера?

— Ты еще и пенсионер, — подсказала я. — И, пожалуйста, не жалуйся, не гневи судьбу. Ты прекрасно знаешь, в какую прорву утекают твои и мамины деньги.

«Степа, сбегай!» — вспомнила я. И он бежит. Несчастные. Пожалуй, только в этом у них единодушие. А в квартире жалкая железная кровать, обшарпанный круглый стол, древний-предревний, самодельный коврик с оленями на лесной опушке. Какие-то обноски на вешалке. Я никогда не была желанным ребенком. Со дня рождения встала им поперек горла своим криком, пеленками. В тот день, когда я поняла это, я стала взрослой. У матери нашлись для меня ласковые слова только тогда, когда я зажила самостоятельно. Ей было жалко кормить и одевать меня на свои кровные, и сколько попреков я выслушала, сколько подзатыльников получила, путаясь у нее под ногами!

Мать суетилась, накрывая на стол и звякая посудой. Отец стоял у окна и смотрел на меня грустно и иронично, и мне показалось, что он, в отличие от матери, еще не прикладывался к бутылке.

— Вера, все хорошо? — спросил он тихо.

Я кивнула. Я никогда не испытывала потребности рассказывать о себе. Моих дел и забот они не знали.

— Как бабушка? — задав этот вопрос, он непроизвольно поморщился.

— Плоха, — сказала я.

— Плоха, но переживет меня!

— И меня! — подхватила мать.

— Уже нет. Не кощунствуйте.

Они отшатнулись от меня, но возражений не последовало.

— Лекарства мне не помогают почему-то, — вздохнул отец, меняя русло разговора. — Наверное, потому, что не подношу ему, эскулапу этому.

— Лекарства не помогают тебе потому, что ты себе подносишь, — напомнила я.

— Я принципиально не подношу! — настаивал на своем отец.

— Степа, не смеши! — сказала мать. — Я не помню, чтобы ты когда-нибудь поступал принципиально.

— Неправда! — загорячился отец. — Вот дам ему десятку и получу хорошие лекарства.

— Ты скорее удавишься.

Они не изменились. Они стали такими давным-давно, когда сопровождали вагоны с вином на Дальний Восток. Полмесяца в пути: пей — не хочу! Они хотели. Они сломались и жили с тех пор сломанно, хотя железная дорога отказалась от их услуг. Им понятны простые инстинкты. Что-то более сложное проходит мимо них, не задевая. Я росла ребенком болезненным, легкоранимым и только в последнее время перестала стесняться людей. Не в любви! Это оставило в душе нестираемый след. Поэтому я и выросла в обстановке одиночества. Оно вело меня по жизни и дальше, мы становились неразлучны.

Отец, оказывается, готовил плов. Мать посмотрела на меня и, нимало не смутившись, извлекла из-под кровати початую бутылку портвейна.

— Мама! — крикнула я. — Может быть, не сегодня? Не сейчас?

— Сейчас, моя славная. В твою честь. За здоровьице твое! Это полагается, чего же тут плохого?

— Мама, ты знаешь, каково мне видеть это!

— Ты прямо как маленькая.

— Жениха бы тебе, — сказал отец. — Не присмотрела? Он бы живо обмакнул тебя в новые заботы. Только не говори, что трудно найти человека. Нет ничего проще…