Глаза наполнились слезами. Я встала, походила. Не надо личное, свое, что не дает покоя, перекладывать на чужие плечи. Ты ведь начала с того, что был холодный, ясный день, и Борис Борисович подбирал с тобой гасители. Ну и остановись на этом, не уподобляйся потоку, потерявшему русло. Он менял надолбы, варьируя их высоту и конфигурацию, а я помогала ему и раза три угадала его замыслы. Поглощенный делом, он не заметил этих моих маленьких удач. Он видел только текущую воду и свои гасители в работе. За день ни он, ни я не отдохнули и пяти минут. Открытие задвижки, установка расхода, проверка гасителей, закрытие тяжелой чугунной задвижки, смена гасителей, новый пуск. Пальцы непослушные, красные… А Басову хоть бы что. Смотрит, кривит губы, цедит: «Опять не то!» Или: «Лучше, но все равно не то». Надолбы, разные по своей форме, мало чего меняли, и он сказал: «Давай смотреть трамплины, кажется, только они и сделают погоду». Мы поставили трамплин. Он подбрасывал поток, струи падали прямо на надолбы. Заметно уменьшились всплески, брызги, волны. Басов посветлел лицом.

— Кажется, вы угадали, вы молодец, — сказала я.

Он удивился. Я, наверное, прервала ход его мысли.

— Помолчи, пожалуйста! — сказал он.

Я не обиделась. Он сопоставлял, сосредоточившись на каких-то своих идеях. Пришел Ульмас Рахманович. На меня — ноль внимания. Так-так-так! Сначала он смотрел издали, затем вмешался. Борис Борисович слушал почтительно, готовый тотчас же следовать указаниям Раимова. Он уже выработал защитную реакцию. И все же в один из моментов он раскрылся… Ульмас Рахманович выдвинул еще одну идею. Борис Борисович неожиданно заспорил, высказал контрдоводы, Раимов настоял на своем:

— Проверьте и это, ну, час выбросите, какие тут могут быть вопросы?

Басов кивнул, а как только Раимов ушел, продолжал все делать по-своему. «Неужели отмахнулся?» — подумала я. Но он прекрасно изучил Ульмаса Рахмановича и прибег к маленькой хитрости. Часа полтора испытывал свой гаситель, затем остановил воду и поставил вариант Раимова. Едва я вновь открыла задвижку и отрегулировала расход, как подошел Ульмас Рахманович. Посмотрел, запустил в поток руку, нащупал главные струи. Пофыркал, похмыкал: его конструкция была менее удачна. Меня распирала гордость за Бориса Борисовича. И больше шеф не вмешивался, бросив:

— Доводите свое.

Обычный производственный эпизод, ни на, кого не брошена тень, интересы дела торжествуют — откуда же приподнятость в моем настроении?

Если Басов был сосредоточен только на апробации своих предложений, то о себе я этого сказать не могла. Открывая и закрывая воду, выполняя это механически, я одновременно думала о вещах, далеких от модели, но прямо связанных с Борисом Борисовичем. Почему он не ладит с женой? Люди часто становятся чужими против своей воли и, оглядываясь назад, не видят места и даты, где их пути разминулись. Они уже видят себя на разных дорогах, а как они на них оказались, не могут вспомнить. Но, думала я, если в их отношениях давний и стойкий холод, плохо поддающийся лечению, не обратит ли он внимания на другую женщину? На меня? «Эгоистка! — укоряла я себя тут же. — На чужом несчастье еще никогда не возрастало ничего прочного, долговечного. Хотя… каждая находка — это чья-то потеря. Нет, это не для меня!»

Подошел механик, ведающий насосами. Рабочий день, оказывается, кончился, пора выключать.

— Как? — воскликнул Борис Борисович. — Уже! Летит, летит времечко!

Насосы встали, поток иссяк. Басов уединился в своей каморке. Ему нравилось вечернее затворничество. Если бы было можно, я бы понаблюдала за ним.

Девушки уже на старте. Инна как куколка: синее широкое пальто, вязаная белая шапочка, белый шарф; сумочка в тон. Любит она себя.

— Дура! — накинулась она на меня. — Целый день в таких чулочках! Хочешь в тридцать стать инвалидом? Тогда продолжай!

— Инна, Вере нравится работать с Борисом Борисовичем, — сказала Варвара, привычно затягивая слова. — Борис Борисович обладает умением останавливать время.

— Ну тебя! — отмахнулась Инна. — Побежали.

Гулкий топот, хлопанье дверей. И тишина. Ехидна эта Варвара. Но интуиция у нее в порядке. Инка дружелюбнее, хотя и обозвала меня. Варвара Федоровна, вы законченная злючка-колючка. И нос острый, вынюхивающий, как по заказу. Но она права: да, мне нравится работать с Басовым. И в этом я не вижу ничего предосудительного.

Середина февраля. Две последние недели прожиты заурядно. Неудача настигла меня на ровном месте. Я ошиблась при переходе от модельных размеров к натурным. Два рабочих дня пришлось перечеркнуть. Раимов почему-то сразу оказался в курсе.

— Второй раз на этом месте упадешь — уволю.

Снесла молча, свою вину глупо оспаривать или преуменьшать. Борис Борисович обдал меня резким, колючим холодком. Я съежилась и совсем притихла. Второй раз я не так его поняла. Он говорил о многом и неконкретно, и когда я установила гаситель и пустила воду, он разволновался и приказал остановить опыт. Он, оказывается, просил поставить другой гаситель, этот же не годится! Я разревелась, мне было стыдно… Правильно заявила Инна: я круглая дура. Но — без слез, без слез! Слезы — внутри, на миру — улыбка. Разве это не самое высокое искусство?

Однажды вечером мы с Инной решили прогуляться по парку. Присели на скамейку.

— Почему ты не замужем? — спросила я.

Она пожала плечами, потом выдала что-то о глупости мужиков, по вине которых ее девичество затянулось.

— Странно. Может быть, ты слишком многого хочешь?

— Мне нужен мужчина с будущим.

— Слушай, а почему тебе безразлична работа?

— Нашла тему! — Она не любила, когда прикасались к ее больным точкам.

Потом я проводила ее. Она вспомнила школу, институт, студенческие приключения, о том, как однажды упала с лошади… Но не произнесла ни одного мужского имени.