В ту ночь я спала плохо: снова стало душно, так душно, что, казалось, будто я лежу, закрывшись с головой одеялом. Утро не принесло облегчения, но вдалеке показались грозовые тучи.

Ричард повез меня в суд на своей машине. Мы сидели, тесно прижавшись друг к другу и молчали. Шагах в двухстах — трехстах от здания суда стояли безмолвные толпы. Полицейский у ворот козырнул, пропуская нас, и мы подкатили к подъезду. Потом вместе вошли внутрь.

В зале собралось довольно много людей — как индийцев, так и европейцев. Я сразу заметила Рошан — она всегда выделялась в любой толпе. Немного погодя ко мне подошел служитель.

— Вот сюда, — вежливо сказал он. Растерявшись, я еще крепче сжала руку Ричарда, но служитель, с любопытством посмотрев на меня, уже громче повторил:

— Прошу вас, сюда!

Только тогда я выпустила руку Ричарда и последовала за этим человеком.

Я оказалась в просторном зале с высокими потолками, где, кроме меня, было всего двое судебных чиновников. Далее была приемная, где томились в ожидании какие-то люди, я слышала, как они шаркают ногами, но не могла различить их лиц, потому что дверные стекла были матовыми. Я присела на кожаное кресло и огляделась. Помещение, где я находилась, напоминало читальный зал, только там не было ни книг, ни газет. Стены были обшиты высокими, почти до потолка, деревянными панелями. В одной из стен были окна, но они выходили в тот самый коридор, по которому я шла сюда. Напротив находилась дверь, открывавшаяся в узкий проход, который, по-видимому, вел в зал суда. Во всех четырех стенах, над панельной обшивкой, зияли открытые вентиляционные люки. Три из них отражали своими гладкими, как стекло, крышками этот тихий безлюдный зал, а четвертый — толпу людей на улице. Я стала внимательно присматриваться» хотя ничего интересного не было видно. Некоторые — я обратила на это внимание— стояли с прикрытыми головами: должно быть, солнце уже сильно припекало. Когда я выходила из дому, оно светило ярко, но еще не жгло. С тех пор миновал целый час. Я беспокойно заворочалась в кресле. Потом отвела взгляд от часов, и нетерпение прошло, я снова потеряла счет времени.

Ряды людей, отражавшихся в крышке люка, чуть-чуть колыхались, это было неизбежно при таком скоплении. Должно быть, утомительно стоять так долго под солнцем, подумала я и вдруг почувствовала усталость в ногах. Потом толпа подалась вперед, и я услышала возмущенный гул голосов. Наверно, появился Хики, — подумала я. Потом наступило долгое молчание, которое было прервано ликующими криками. Это, несомненно, приветствовали Говинда. Я посмотрела на часы: без четверти десять. Суд начинается ровно в десять.

После этого, как мне показалось, не произошло ничего, заслуживающего внимания. Я слышала шаги в приемной и в коридоре, но никого не видела. По коридору проходили пары. Видимо, заключенные и их конвоиры. Но Говинд должен быть на скамье подсудимых. Тогда, значит, это свидетели. Но ведь свидетелей не конвоируют. Да, но сопровождать-то их надо, иначе они могут заблудиться.

Время от времени я смутно слышала, как чьи-то фамилии выкликают снова и снова, точно на молебствии. Сколько же, интересно, раз? Досчитав до двадцати, я оставила это занятие. Неужели столько свидетелей? Вот уж не представляла себе, что их так много. Я воображала, что для решения дела достаточно решить вопрос, кто прав: Хики или я. Но я не учла, что суду потребуются и другие свидетельства, — например, показания полицейских, заключение медицинской экспертизы.

Потом объявили перерыв на обед. Мне не хотелось есть, и даже казалось, что я не смогу ничего взять в рот, пока все не кончится. Но ведь суд может продлиться дня три, а то и целую неделю. Ну, и что же? Потерплю три дня или даже неделю. Странно, что разбирательство дела прерывают ради обеда!

После того, как перерыв кончился, я рассеянно гадала о том, что происходит в зале суда. Однако настоящего, живого интереса я не испытывала — все во мне застыло. Но я даже радовалась, что мои чувства притуплены. Откуда-то издалека донеслось имя Хики, и я снова почувствовала, как мой ум докапывается до истины. Не с лихорадочной поспешностью, а осторожно, как это делает ребенок, когда выдергивает лепестки. «Лжец-безумец-мститель-обманщик; лжец-безумец…»

Наконец, выкликнули и мое имя. Вечер был уже близок. Я вошла в зал суда и поднялась на свидетельское место. Дала присягу с таким чувством, будто проделывала все это уже много раз. Справа от меня, лицом к судье, на скамье подсудимых сидел Говинд. Вид у него был усталый, но не более усталый, чем у большинства присутствующих. Потом я перевела взгляд на Рошан. Она была в своем обычном домотканом сари сероватого цвета, в волосах у нее виднелись цветы желтого жасмина. Затем я заметила в корреспондентской ложе Мохуна. И наконец увидела Ричарда. Он сидел прямо за группой защитников и адвокатов, отделенный от меня всей шириной зала. Только Хики не было видно; где он, еще в суде или ушел? Но куда он может уйти? Найдется ли дом, готовый приютить его, как он приютил бездомных детей?

Голос допрашивавшего меня человека стал резче: очевидно, я отвечала недостаточно быстро. Но в вопросах не было подвохов; меня уже предупредили, что подвохи начнутся потом, во время перекрестного допроса.

— Вы знакомы с мистером Хики, заведующим школой?

— Да.

— Вы показали, что видели мистера Хики на пожаре и что он молился?

— Да. Молился.

— Он заметил вас?

— Не могу сказать.

— Не можете ли вы объяснить суду, почему?

— У него был такой вид… будто он не в своем уме. Он посмотрел на меня, но, кажется, не узнал.

По залу прокатился приглушенный гул, потом опять стало тихо. Защитник продолжал допрос:

— Вы очень любили своего брата?

— Да.

— И не стали бы выгораживать его убийцу?

— Нет, не стала бы.

— Кто бы он ни был?

— Кто бы он ни был, не стала бы.

— Вспомните о тех нескольким мгновениях, когда брат повернулся и пошел к машине. Можете ли вы сказать суду, что вы тогда предприняли?

Анестезия начала проходить, боль возвращалась. Но сделать я ничего не могла, только сказала: