— Говинд виновен!

Отдышавшись, он снова завопил тем же леденящим кровь голосом, каким кричал в ту самую ночь:

— Виновен, виновен, виновен!

А с улицы, словно чудовищное искаженное эхо, донесся столь же неистовый, ответный вопль:

— Невиновен!

В этом раскатистом могучем крике сливались тысячи голосов убежденных в своей правоте людей. Заглушить его было нельзя. И все же один человек попытался это сделать. Громким голосом он провозгласил:

— Освободите зал суда.

Но освободить зал было невозможно, люди на улице окружили здание и напирали на него со всех сторон. Они еще не появились, но их присутствие уже чувствовалось; вы словно ощущали их массу, их мощь, ощущали давление воздуха, двигавшегося стеной перед ними… Вот они уже на лестнице, их босые ноги шаркают по каменным ступеням, и все скандируют одно и то же слово, сотрясающее воздух, словно дикий барабанный вой:

— Не-ви-но-вен, не-ви-но-вен, не-ви-но-вен.

Те, кто находился внутри, стояли в ожидании. Ничего другого им и не оставалось. На улице были полицейские, вооруженные дубинками со стальными наконечниками. Скоро им прикажут пустить эти дубинки в ход, и они собьют с ног несколько людей. Но прилив гигантского людского моря не остановить. Тогда срочно вызовут войска. Прибудут солдаты, вооруженные ружьями с соответствующим комплектом боеприпасов. Стрелять им, конечно, разрешат только для восстановления порядка. Но порядка теперь уже не будет, как не будет и закона — будет только так называемый закон военного времени. Низвергнутое с пьедестала правосудие утратит свое могущество и уже не сможет подняться над всякими посторонними соображениями; обе стороны будут раздирать его на части, пока оно не превратится в кровавую пародию на самое себя. К тому времени оно даже приобретет два разных значения, два названия, каждое из которых будет служить прикрытием для новых эксцессов.

Однако войска еще не прибыли, и ничто не стояло на пути людского моря. У входа произошла короткая заминка, но потом тяжелые тиковые двери подались, сорвались с петель, и люди ринулись во все девять проходов, заполняя зал суда. Только теперь это были уже не просто отдельные люди, это было единое целое— охваченная одним порывом, могучая, торжествующая толпа. Оказавшись в зале суда, толпа остановилась. Руководителя у нее не было, и потому ее движения напоминали движения робота, управляемого некой мощной внутренней силой; потом она двинулась на Хики.

Миссионер попятился к столу судьи. Безумие, которым он был до сих пор одержим, покинуло его. Он стоял неподвижно, бледный, но не бледнее обычного. Вокруг него кольцом выстроились англичане; лица их не выражали страха, но были уже омрачены тенью жестокости, которую проявляют англичане, когда видят, что приличия отброшены, что правилами честной игры пренебрегли; истинных причин они, разумеется, не понимают и объясняют происходящее несдержанностью экспансивной расы, однако это, по их мнению, не может служить оправданием.

Но вот черная бушующая лавина сомкнулась вокруг горсточки непоколебимых в своей решимости англичан, среди которых стоял Хики. Полы его миссионерской мантии развевались, как бы стараясь убедить всех, что он, Хики, не их ставленник, что он не хочет быть их ставленником, но достаточно было взглянуть на его лицо, чтобы понять, чей он ставленник.

Я отвернулась, не желая видеть, как погибнет этот крохотный островок. Да, возможно, эти люди храбры и благородны, они готовы умереть за свои высокие принципы, и будут защищать Хики до конца, потому что верят его слову, будут бороться за торжество правосудия даже перед лицом разъяренной толпы. Пусть все это так, но скоро островок исчезнет в темных бурлящих волнах, ибо между ними нет взаимопонимания.

Но тут на сцену выступила Рошан. Она поднялась на скамью подсудимых, где все еще находился Говинд, и что-то закричала. Толпа повернула в другую сторону, под ее напором барьер разлетелся, ограждение вокруг скамьи подсудимых сломалось, словно спичечный коробок под каблуком. Говинд свободен! Толпа сгрудилась вокруг него с радостным торжествующим воем. Мы освободили Говинда, освободили невинного человека и теперь уведем его с собой, — родная страна укроет его и будет укрывать до тех пор, пока не обретет свободу. И такой день настанет. Непременно настанет! Толпа повторяла эти слова, как припев песни, она была счастлива, упоена своим могуществом; быстрая и легкая победа успела остудить ее гнев.

Потом началось триумфальное шествие, и Говинд шел впереди, шел потому, что не мог поступить иначе. Но лицо его было пепельно-серым: он мог бы легко избежать ареста, вряд ли кто-нибудь узнал бы, где он скрывается, а если бы и узнал, то никому бы не сказал, однако он предпочел предстать перед судом; предпочел довериться правосудию. Он знал, что ему надо доказать свою невиновность перед всеми. Ну, а теперь? Теперь он уже никогда не сможет доказать свою невиновность. После всего, что произошло в эти дни, ему уже нельзя возвращаться в суд. И хотя двери нашего дома будут всегда для него открыты, он не осмелится постучаться. Судьба осиротила его дважды. Он сам, звено за звеном, сковал себе цепи. Что бы там ни говорили люди, он никогда не будет свободен. Он знал это так же, как я, и поэтому шел с ними.

Скоро пойду и я. Как только вся толпа окажется снаружи, я последую за ней. Ричард же останется. И тут не надо принимать никаких решений: он знает, что не может пойти со мной, а я знаю, что не могу остаться. Итак, мы сейчас расстанемся. Судьба наградила нас щедрым даром; его великолепие украсило и обогатило всю нашу жизнь. Этого никто и никогда у нас не отнимет. Мы познали любовь, и что бы ни случилось, ее сладость навсегда сохранится в нашей памяти. Мы долго пили из кубка счастья, — кубка, который не каждому дано хотя бы подержать в руках. Пора поставить его и уйти.