Шрифт:
— Я же сказал — ко мне.
Он посмотрел на небо. Тучи угрожающе рокотали.
— Ладно уж, — согласился он. И мы побежали.
Он и чай пил, не снимая сумки. Только кепку свою согласился снять. Все поглядывал на окна, показывая, что гость недолгий.
— Ну, а мать как на это дело смотрит? — спросил я в середине нашего тягучего разговора.
— А что мать, она со мной заодно.
— А в чем же вы заодно? Чем вам не нравится интернат?
— Сказать? — спросил Михеич. — А не обидитесь?
— Скажи, будь другом. А то я уж не знаю, как тебя и понимать.
— А вот так, что не привыкли мы к этому с матерью. Не любим, вот и все.
— Чего именно?
— Да порядков ваших, когда прячут всё друг от друга, вот чего. Нанесут из дому припасов, а потом и трясутся всю неделю, как бы деревня у деревни не слопала. И варят все отдельно: ожиговские свое, титовские — свое… Жил я три дня, знаю. А я-то один с Выставок, разве ж их перешибешь!.. Не люблю я этого, и отец не любит, и мать. Надо, чтоб всё вместе, артелью, вот и всё…
— Да разве там так, Михеич?
— А то нет! Сами порядки-то завели. — Он подошел к окну. — Прошла гроза!.. Посветлело. Ну, я пойду.
Нет, я не любил после этого случая наблюдать из окна, как стягиваются к интернату югозерские, титовские и усачовенские ребята. Я не находил в этом ничего любопытного. Едва покажутся они на дороге, со своими котомками и кошелями, я задергивал свои занавески на окнах и шел в интернат.
ВОДА
Это была обыкновенная колодезная вода, чистая и прозрачная, из глубинных артезианских слоев. Она стояла в интернатских сенях на скамейке в кастрюльках, в чайниках, а то и просто в кружках. Утром она должна была булькать в кастрюльках и чугунках.
Однажды шел дождь, в лужах лопались пузыри. Было время ужина, на столе давно уже лежали начищенные кучки картофеля, а за водой идти никто не хотел.
— Кто пойдет, платим по десять копеек за ведро! — сказали вдруг ожиговские ребята.
— Ищите дураков! — ответили титовские. — Кто ж согласится мокнуть.
— Я пойду! — крикнул Женька Антошин и стал раздеваться. — Сколько ведер вам надо? Три? Пять?
— Одного хватит, валяй!
Все вышли на крыльцо и, посмеиваясь, смотрели, как голый Женька, поеживаясь, готовится к прыжку.
— Захвати и наш чайничек! — кричали югозерские. — Тебе ведь заодно!
— Дулю вам! Заплатите — захвачу! — крикнул Женька.
И вдруг он помчался. Он шлепал своими тонкими ногами по лужам и по грязи, один раз поскользнулся, припал на колено, потом побежал снова. Ненадолго скрывшись под горой, он вдруг появился на ней, блестящий и запыхавшийся, и, сильно перегнувшись в талии, понес плескавшее ему на ноги ведро.
— Неполное! Полведра-то! За полцены! — кричали ожиговские, и все громко смеялись.
— Как бы не так! — заикаясь, говорил Женька. — Сейчас никто больше не принесет! Скользко-то как!
Пока ожиговские спорили с Женькой, кто-то случайно наткнулся на ведро и вылил всю воду.
Я вышел на шум, и они, перебивая друг друга и крича, рассказали мне всё, как было.
Утром, когда я вошел к ним, снова все спорили и кричали.
— Вот, — сказал ожиговский Толька Каравайников, — мы вчера, как дождь утих, за водой-то сходили, а Женька злится на нас, так всю воду ночью и вылил!
— Врут они все! — воскликнул Женька. — У нас у самих вылили воду!
— И у нас! — сказали югозерские.
— И у нас!.. — пробормотали усачовенские.
— Всю воду ночью кто-то вылил, — заключил Иван Веселов.
— А вы сходите снова, — посоветовал я.
— Так ведь звонок скоро, не успеем!
Через день повторилось то же самое. Ко мне прибежал запыхавшийся Владька Филимонов, интернатский староста, и встревоженно сообщил:
— Знаете, а нам опять кто-то нашкодил! Всю как есть вылили, и у нас, и у титовских, и у ожиговских!
— А вы покараульте, — предложил я.
— Обязательно! — сказал Владька. — Сегодня ночью выследим, это уж точно.
Это была обыкновенная колодезная вода, чистая и прозрачная, из глубинных артезианских слоев. Она стояла в интернатских сенях на скамейке в кастрюльках и чайниках, а то и просто в кружках.
Я приходил каждый вечер, когда в интернате гас свет, и выливал эту воду в траву. Сначала из кружек, потом из кастрюль, потом из чайников.
В тот вечер я опять пришел, чтобы сделать свое черное дело, и вдруг в сенях засветился фонарь. Сонная физиономия Владьки Филимонова улыбнулась мне и шепнула: