«Значит, рано», — подумала Юлька и, затаив дыхание, вставила в замок ключ. Но он не поворачивался — дверь была открыта. Юлька толкнула ее, вошла в сени и заглянула во вторую дверь. На сцене стояли, выстроившись в шеренгу, ребята и хлопали в ладоши, а перед ними, в такт их хлопкам, сотрясаясь всем своим грузным телом, плясала тетя Паня Андрейчикова.

— Ну вот, Кудияркина, — сказала тетя Паня, увидев Юльку. — Вот и поручай тебе. Хорошо у меня запасной ключ был. Да разве ж можно так делать? Давай журнал-то, чего стоишь!

Она взяла журнал и, невпопад улыбаясь и вращая головой, прочла весь монтаж от начала до конца.

— Вот сейчас разобьем на куски и прочитаем. А придет баянист — станем разучивать хоровод. Ну-ка, Галя Кашеварова, читай сначала! А коня мне, Юлька, сегодня не дали. Что-то поломалось у них там с графиком, будь оно неладно. Солдатова Степанида из-под самого носа увела. Так что можешь, как говорится, отдыхать. А если делать нечего, так с нами вставай.

Галя Кашеварова, подражая тете Пане, стала читать, а Юлька послушала немного и на цыпочках вышла из клуба.

Она шла к озеру и вдруг подумала о том, что все это зря: зря волнуется тетя Паня Андрейчикова, и баянист из Дома культуры зря будет трястись на попутной машине целых сорок минут, и ребятишки со всех концов деревни бежали к клубу тоже зря. Потому что радости этот монтаж никому не доставит — ни артистам, ни зрителям. А кроликов после него все равно никто не будет выращивать, потому что нету в их колхозе кролиководческой фермы. Нету — и всё.

Юлька села на берегу озера, расплела свои тонкие косички, вынула из них алые ленточки. Она сполоснула их в пруду, зажала в кулачок и побежала домой гладить.

Они стояли внизу у колодца и, поеживаясь от холода, ждали. Ложбина была влажной, травянистой, заросшей коричневым папоротником и бузиной.

Они качались на гибких мостках, перекинутых через непросыхающую лужу, и смотрели наверх. А оттуда, со склона, по скользкой тропинке сбегали ребята, торопясь в школу.

Колька Лабутин остановился возле них, потоптался.

— Вы здесь чего?

— Хошь кино поглядеть? — улыбнулся Иван Веселов. — Сейчас будет.

Все засмеялись.

— В двух сериях!

— Кишки надорвешь!

Колька недоверчиво улыбнулся и остался ждать.

Березы на склонах ложбины стояли голые, бледное солнце кой-как растопило иней на их стволах, и теперь они блестели мокрой корой, как будто были выкрашены лаком.

— Что-то нет, — сказал Женька Антошин. — В школу бы так не опоздать.

— Услышим звонок, — успокоил Иван Веселов. — Да как же нет! Вот оно и началось…

— Идет, идет!.. — зашептали ребята и замерли.

Колька Лабутин посмотрел наверх. На вершине склона, между берез стояла, прижимая к себе пачку тетрадей, учительница по-французскому — Эмилия Борисовна. Она сделала несколько шагов и стала пробовать ногой в красной туфельке, куда дальше ступить. Туфелька скользила, впивалась узким носком в черную грязь, не находя твердой опоры.

— Ну, сейчас… — шепнул Иван Веселов, и на лицах всех ребят застыла напряженная улыбка.

Колька Лабутин увидел, как учительница сделала еще несколько шагов и вдруг, коротко вскрикнув, побежала, а красные туфельки остались стоять наверху, в грязи. Кто-то взвизгнул, мальчишки сдавленно засмеялись и, оглядываясь, затрусили в сторону школы.

Колька Лабутин хохотал, а учительница, не в силах остановиться, бежала прямо на него, размахивая рукой. Он успел ухватить ее за эту руку, а то она врезалась бы прямо в лужу.

— Это… это что же вы так? — давясь от смеха, спросил Колька. — Туфли-то, туфли чего ж с собой не захватили?..

Она покачнулась, оперлась тонкой рукой о Кольки-но плечо и, неловко переступая грязными ногами в чулках, пошла к скамеечке возле колодца.

— Вы бы меня крикнули, — сказал Колька. — Я бы вас свел. Конечно, разве можно без привычки, да еще в туфлях.

Она села, уперлась острыми локотками в пачку тетрадей и опустила голову. Колокольчик залился у школы весело и чисто и вдруг сразу затих.

Колька пошел наверх за туфлями.

— Обувь-то у вас никудышная для наших мест! — крикнул он, спускаясь вниз.

И вдруг Колька услышал всхлипывания. Он затоптался вокруг учительницы, не зная, что предпринять.

— Да это вы бросьте… плакать-то, — тихо сказал он. — А ну-ка вот что. Снимайте чулки.

Она не шевелилась.

— Эмиль Борисовна! Чулки-то скидывайте, я вам говорю!