Риттенхауз улыбнулся. Они забрались в коляску, и он послал лошадей вперед, мягко щелкнув языком.

— Я не уйду на покой, Гэвин, раньше тебя.

— Это ты мне твердо обещаешь?

— А мне деваться некуда будет. Мне ведь сорок четыре. Кто еще согласится держать человека в сорок четыре года на такой работе, какую я могу делать?

Гэвин стал серьезен.

— Эд, ты будешь шерифом Дьябло с жалованьем не меньше, чем сегодня, до самой своей смерти. Я тебе в этом клянусь. И более того, могу тебе сказать, это написано на бумаге, которая лежит в банке, в моем сейфе. Но мне не хочется, чтобы ты по-прежнему ходил в сапогах. Мне хочется, чтобы мы, два старика, сидели в уюте возле огня у меня в доме, толковали про старые времена, может, в один прекрасный день заснули вот так у огня, не взяв на себя труд проснуться — вот как мне хотелось, чтобы мы с тобой ушли из этой жизни… — Он протянул руку, забрал у Риттенхауза кнут и стегнул лошадей. Они пошли легким галопом.

— И еще я хочу, чтоб ты подумал, кто займет твое место в Дьябло. Пора уже, чтобы какой-нибудь человек помоложе взял на себя ответственность и заботы. Вся честь и слава будет твоя, ты ее заслужил потом, как я — свою, но неприятности могут лечь на плечи кому-нибудь другому. Я бы отдал тебе моего сына Клейтона, но он еще слишком мал. Так что назови такого человека сам, Эд.

Риттенхауз серьезно кивнул.

— Думал я уже об этом, — признался он. — Нет нужды привозить человека со стороны. Один из моих ребят вполне справится…

— Один из моих ребят? — переспросил Гэвин, поправив его. — И ты знаешь, кто?

— Молодой Кайли.

— Кайли?.. — Гэвин задумался, вспоминая помощника шерифа, который устроил побег конокрадов, пойманных таосским шерифом Брейди. — Да, верно. Пусть будет Кайли. Он ведь достаточно толковый?

— Достаточно толковый и достаточно шустрый с оружием.

— А может, он слишком толковый?.. Он не слишком толковый, а, Эд?

Риттенхауз усмехнулся.

— Он не хитрее тебя, Гэвин. А это все, что требуется.

Гэвин улыбнулся ему в ответ. Мелькая спицами, вертелись колеса, огромная, просторная земля летела по сторонам, головы лошадей ритмично поднимались и опускались перед ним. Это была красивая земля — его Запад. Как ни приятно было время, проведенное в Новом Орлеане, но он был рад вернуться домой. Долина была его кровью и его жизнью. Этой весной ему исполнилось сорок пять лет, а Клейтону, его наследнику, было только одиннадцать. Гэвин вез ему в качестве подарка из Нового Орлеана, мексиканское серебряное седло… Они ехали в приятном молчании, и Гэвин с удовольствием представлял, как будет радоваться мальчик, когда он вытащит седло из коляски и отдаст ему. Такие минуты надолго остаются в памяти, и мысли об этом согревали его. Для Лестера он не вез ничего — кроме своего безразличия.

Больше одиннадцати лет назад он женился на Дороти Инглиш и взял ее сына в свой дом. Лестер… все его мужество исчерпалось, думал Гэвин, в тот давний день, на пыльной улице, когда мальчик бросил в него камнем. С тех самых пор между ними установились холодные отношения, главный смысл которых был — избегать друг друга. Гэвин презирал пасынка, Лестер боялся отчима. Это не был физический страх, потому что Гэвин никогда не бил мальчика, даже не пригрозил ни разу в жизни. Это был страх, которому Лестер не мог противостоять, страх, что, если что-то толкнет его, какой-то дьявол заставит потребовать ответа от этого человека, его снова охватит ужас и он отступит, как случилось тогда, в тот день, перед маминой хижиной. Он избегал смотреть Гэвину в глаза из-за страха, что в мыслях снова всплывет жестокая правда: «Ты тот, кто убил моего отца…» И, как это было с придворным художником из сказки, которому сказали «Нарисуй что угодно, только не слона», запретная и непереносимая мысль выглядывала из-за краешка любого его поступка, и временами доходило до того, что нормальное восприятие мира искажалось, и он видел только угрозу, черное облако, которое когда-нибудь, в любой день, в любое время года, расколется на каком-то остром пике и извергнет расплату.

В семнадцать лет он привык при каждом удобном случае сбегать в город. Он ненавидел ранчо, запах табака Гэвина, лошадей Гэвина, коров Гэвина; он не мог слышать, как Гэвин и Риттенхауз негромко переговариваются и сипло смеются; не мог видеть свою мать, когда-то такую красивую, с рыжими волосами, стекающими на лопатки, а теперь иссохшую и побежденную. Единственный, с кем он мог говорить, был мальчик, Клейтон. Он ему нравился, Лестер даже любил его, потому что мальчик был простой и вначале смотрел на него снизу вверх, как на всех остальных взрослых мужчин. Но когда Гэвин и Риттенхауз взяли Клейтона под свою опеку и начали воспитывать из него наследника — учили ездить верхом, стрелять, браниться и отдавать приказания — Лестер остался один. Вот тогда он и ушел, телом и духом, в город.

Никому не было до этого дела, все без него отлично обходились. Мысли его матери были далеки — их поглощала усталость и жуткая безнадежность; и поэтому он мог с полным правом проговориться перед девушкой, которую в конце концов нашел и которая жалела его: «До тебя никто по-настоящему не любил меня».

В тот вечер, когда Гэвин вернулся из Нового Орлеана, Лестер вошел в гостиную, нервный и напряженный, остановился, держа руки за спиной и непрерывно обдирая заусенец на большом пальце, слова тяжело и неуклюже срывались с его губ, в горле пересохло от возбуждения. Гэвин и Дороти смотрели на него и слушали в молчании. Ему было восемнадцать лет, шея до сих пор обсыпана кругом яркокрасными прыщами; он пытался прикрывать их шейным платком, а платок все время соскальзывал, щеки его все еще были по-детски пухлыми — всего-навсего мальчишка, который потерял свое мужество одиннадцать лет назад, когда его отец бросил взгляд на неуязвимую спину Гэвина Роя.

— Я хочу жениться, — сказал он после длинного, мучительного и невнятного предисловия, которого они не поняли. — Я хочу жениться на Мэри-Ли Уэтмор, и она сказала, что пойдет за меня. Ну, вот я и решил это сделать, но подумал, может, вы сначала что-то захотите мне насчет этого…

Он не смотрел ни на мать, ни на отчима, просто опустил глаза к столу, где мать поставила вазу с розами из сада. Над букетом кружилась рывками пчела, в тишине ее жужжание звучало громко. Он нервно развязал шейный платок, потом затянул его снова — слишком туго, так что он мешал говорить.