Сэм печально покачал головой.

— Это — не разговор напрямую, Клей. Есть разница…

Клейтон допил свой стаканчик и уставился на Сэма холодными безжалостными глазами. И все же было что-то жалкое и уязвимое в самой твердости этих глаз, а жесткой прямизне спины, в скрипе зубов. Сэм с трудом сглотнул слюну и положил руку ему на плечо:

— Ладно, сынок. Ты играешь так, как тебе нравится. Больше я рта не раскрою. Ты только помни — я не против тебя, я за тебя.

Клейтон опустил глаза, пробормотал что-то, чего Сэм не расслышал, а потом тяжелыми шагами вышел из бара.

Было еще рано, а он ничего не ел с полудня. Неподвижный воздух постепенно леденел в кулаке вечернего холода. Дальше по улице он заметил огни в кафе. Он медленно пошел туда, глубоко вдыхая, чтобы как-то прочистить мозги. Ему хотелось побыть одному, поужинать в молчании, но все же чтобы вокруг было тепло. На ранчо, конечно, найдется что поесть… но он открыл дверь в кафе и скользнул в угловую кабинку у самой стены.

Официантка, которая обслуживала его, была новенькая (прежняя вышла замуж и уехала в Санта-Фе). Не очень молодая — по его оценке, около тридцати. Она приняла заказ и ушла, а он смотрел вслед, пытаясь оценить тело под белым платьем, выпачканным подливкой. Бедра мягко перекатывались. Он сразу почувствовал возбуждение, старые ночные видения ворвались в его сознание. Он хотел ее — так сильно, что был готов на все, готов был потом снести любое оскорбление и даже собственное презрение.

Но, как выяснилось, в этом не было нужды. Девушка вернулась и принесла ему ягнятину с тушеным картофелем. Она была крашеная блондинка с полными красными губами, широкими округлыми грудями, крепкими руками и длинными острыми ногтями.

Он подождал, пока последний посетитель покинет кафе, потом подозвал ее и попросил присесть к столу.

— Меня зовут Клейтон Рой, — церемонно сказал он. Она ответила, что ее зовут Телма и что она знает, кто он такой.

— Вам вовсе не было нужды говорить мне, мистер Рой. Кто же не знает вас в этом городе? Сидеть с вами — это — честь…

Клейтон покраснел, а женщина улыбнулась ему — теплой, поощрительной улыбкой. Она приехала в Дьябло всего неделю назад, а ранчеры уже при случае пытались подкатиться к ней; но она всем отказывала. Она уже повидала виды, вышла замуж совсем молоденькой за пьянчугу, который обслуживал игорные столы в Альбукерке, и достаточно знала жизнь, чтобы, приехав в чужой город, не спешить и ждать благоприятного случая. Она боялась связывать себя, но все же не могла обходиться без мужчины — есть такой тип женщин. Еще до того, как Клейтон сел за стол, она уже сделала выбор. Она пару раз видела его на улице — он проезжал на своем широкогрудом мустанге; она слышала, как люди говорят о нем: с уважением, опаской и с жалостью. Он как будто взывал к обеим ипостасям ее души — и к матери, и к ребенку.

Они немного поговорили за столом, пока он ел, а потом она закрыла кафе на ночь.

— Ваш отец в отъезде. Вы, должно быть, чувствуете себя совсем одиноко на этом большом ранчо.

— Да. Вы где остановились?

— Сняла комнату у миссис Оуэн. Такая суетливая старуха — минуты покоя не дает.

Он прочистил глотку и хрипло сказал:

— Не хотите ли вы поехать ко мне на ранчо?

— Чтобы остаться там? — спросила она, улыбаясь.

Он покраснел густо.

— Нет… я не могу… я имею в виду, что я только имел в виду…

Телма положила теплую ладонь ему на щеку, и каждый нерв в его лице затрепетал.

— Я знаю, что ты имел в виду. Да, — сказала она, — я поеду.

Она надела пальто и набросила на плечи толстую шаль, пока Клейтон сходил через улицу за конем. Он посадил ее в седло, а сам, ведя мустанга под уздцы, пошел рядом, вверх по улице и дальше, через темную прерию, к своему дому. Единственным звуком в тишине были ритмичные удары копыт по земле. Он ощущал странное спокойствие и умиротворенность, шагая под холодным светом зимних звезд, ведя коня с женщиной, молча сидящей в седле — как если бы он уже очистился от внутреннего напряжения, даже до того, как наступил миг облегчения.

Он повернулся к ней и произнес очень серьезно:

— Люди будут говорить, вы ведь знаете…

Он не мог видеть ее лица, скрытого в тени, но она рассмеялась низким горловым смехом.

— Пусть говорят. Мне безразлично, если это тебя не волнует.

— Меня? — он горько рассмеялся. — Почему меня должно волновать, что обо мне скажут?

— Да… ты выше всего этого. Вот этим ты и понравился мне с самого начала.

Ее хрипловатый голос, доходящий из темноты, вызывал в нем дрожь, он положил руку на теплую лошадиную шею и ускорил шаги.

Теперь она уезжала с ним на ранчо три-четыре раза в неделю, а по воскресеньям, когда миссис Оуэн сама работала в кафе и Телма была выходная, она проводила на ранчо ночь и день. Вскоре ей пришлось переговорить с миссис Оуэн, которая заметила ее частые отлучки, а однажды в шесть утра видела, как она въезжает в темный город на мерине Клейтона. Но она была слишком независима, чтобы обращать внимание на бабьи пересуды, и заявила миссис Оуэн, что, пока она хорошо исполняет свои обязанности и не опаздывает на работу, своим свободным временем может распоряжаться, как хочет.