Утратив тебя единожды, я очень боялась утратить вновь. Память о том, как отреагировал Робле, когда я рассказала ему про его переход, тогда, на судне, много лет назад, так во мне и не угасла. С Шарлем я решила действовать осмотрительнее, не отталкивать, обрушив на него свои знания, а аккуратно подводить к тому, чем должна была с ним поделиться. С этой целью я рассказывала ему истории, когда он просыпался среди ночи от своих привычных кошмаров. Истории мои он очень любил. Среди многих прозвищ, которые он для меня придумал — его Черная Венера, его черный лебедь, его великанша, его grande taciturn, — было одно особое: Шахерезада. Он говорил, что в жизни не видел другой столь же талантливой рассказчицы и что, родись я мужчиной или богатой наследницей, из меня вышел бы отличный писатель. Книги меня не интересовали — ведь я не умела их читать. Скрытная по натуре, я не любила откровенничать; для меня писательство было своего рода недугом, писатели — людьми презренными, не заслуживающими доверия, ибо они не владели умением держать свои истории при себе.

Сама я рассказывала истории только по ночам, с целью успокоить, утешить, а также вразумить. Когда Шарль просыпался с криком, весь в поту, я спрашивала, что ему приснилось, и брала на себя роль толкователя. Так, за долгие годы, я рассказала ему про Коаху и Робле, про Алулу и Жубера. О том, что Алула и Жубер — это я, а Коаху и Робле — он, я не упоминала. Я хотела, чтобы он сам пришел к этой мысли. Он с благодарностью слушал мои сказания — для него они были этаким бальзамом, проливавшимся на оголенные нервы. Однако всерьез он их не воспринимал. Считал блистательными импровизациями, экзотическими фантазиями, не более того. Что до его собственной истории с Робле, рассказывать ее он перестал. А вместо этого, вдохновившись моим примером, начал импровизировать. В этих вымышленных историях он не вернулся с Маврикия во Францию при первой же возможности, но продолжил странствовать по Востоку. Он изобретал истории о жизни на море и в тропиках, о путешествиях, изгнании и приключениях, — истории, предназначенные впечатлить впечатлительных завсегдатаев парижских салонов: многие из этих завсегдатаев никогда не бывали за пределами столицы. Он измышлял вдохновенную ложь по поводу своих путешествий в Индию, на Цейлон, Суматру и в Китай, на Таити и Сандвичевы острова, заявлял, что провел в странствиях много лет, пережил немало тягот и приключений. Послушать его импровизации всегда собиралась толпа увлеченных зевак, они жадно глотали все эти бредни. Отблески моих рассказов просочились и в его стихи: альбатрос, тамаринд, море, терзаемое штормом, — но могла ли я поставить ему это в вину? Мне он виделся фигурой трагической: человек, забывший свое прошлое и тем самым безнадежно в нем заблудившийся. Это помогало мне прощать ему его недостатки: самолюбие, непостоянство, своекорыстие, приступы ярости, самоуглубленность.

Так прошло семнадцать лет, семнадцать лет стесненности в средствах, переездов, ссор, примирений, расставаний, воссоединений, снова и снова, всякий раз по-иному, но всегда одинаково. Наша общая жизнь ковыляла вперед, сезон за сезоном, год за годом, все сильнее наполняясь скитальчеством и отчаянием. Одна за другой мечты Шарля о литературной славе разбивались в прах — и каждое поражение лишь оттачивало клинок его озлобленности. Куда бы он ни попал, всюду обзаводился врагами. Стихи его продавались плохо, как журналист он зарабатывал гроши, его замыслы пьес и романов сводились к нескольким измаранным страницам в записных книжках. Мы перебирались из меблирашки в меблирашку, из пансиона в пансион, причем каждое следующее жилье оказывалось чуть более убогим, чем предыдущее. Мы постоянно высматривали, куда съехать после того, как хозяин нынешнего жилья начнет взыскивать с нас недоимки. Каждые несколько недель или месяцев мы оказывались на новом месте, под новым именем или сочетанием прежних имен, в непрекращающемся движении, в попытке на шаг опережать кредиторов и стряпчих, все глубже увязая в трясине долгов и нужды.

Пока мы вели свои личные битвы, Париж вокруг нас стремительно менялся. Париж нашей юности разбирали по кирпичику и по камушку, в которые вонзали свои кирки смуглые рабочие-южане. В городе бушевал странный, неприятный карнавал новизны. Даже ночи исчезли, поскольку вдоль бульваров расставили газовые фонари, и новый город света и после наступления темноты сиял столь же соблазнительно, как и днем.

Любовь наша размерялась историями, но пришел срок, когда истории мои Шарлю надоели. Раньше они его утешали, теперь раздражали. Теперь, когда он просыпался в смятении среди ночи, а я пыталась его успокоить, он лишь сильнее выходил из себя. Я предлагала совершить между нами переход, но он отмахивался, как родитель отмахивается от детских бредней. Определенные предметы и даже определенные слова попали под запрет: остров, судно, душа, переход. Поначалу, из страха его потерять, я подчинялась его воле, но потом, поняв, что он для меня уже потерян, отбросила всякую сдержанность. Стала прямолинейнее: ты — Коаху, а я — Алула, повторяла я вновь и вновь, позволь мне это тебе доказать. На мои провокации он отвечал со все большим остервенением, гнев его обострил сифилис, которым мы оба болели, а также огромные дозы лауданума, которыми он глушил боль.

Случались и расставания. Поначалу он исчезал на несколько дней, потом его отлучки стали растягиваться на недели и месяцы. У него появилась привычка перебираться в новое жилье, не сказав мне, куда он направляется. Я его искала и находила — расспрашивала друзей, заглядывала в его любимые кофейни и таверны или просто прочесывала улицы. У меня не оставалось выбора: я обязана была хранить ему верность, даже перед лицом полного отвержения. Я несла за него ответственность, считала себя его попечительницей.

Так что нет ничего странного в том, что конец нашим отношениям положила одна из моих историй. Случилось это в одну из тех совершенно безденежных ночей, когда он не выпил ни вина, ни лауданума и пребывал в крайне скверном настроении. Проснулся от кошмара. Я спросила, что ему снилось. Он отказался отвечать. Я спросила вновь, он велел мне замолчать.

— Тебе снился остров? — не отставала я.

Он повернулся ко мне, мстительно щурясь, и произнес:

— Еще раз повторишь это слово — и я заставлю тебя об этом пожалеть.

— Тебе снилось парусное судно?

Впервые за годы нашего знакомства он меня ударил. От удара у меня закружилась голова, но я не унималась:

— Тебе снился остров?

Новый удар.

— Тебе снилось, что ты смотришь в глаза другого человека?

Удар.

— Тебе снилось парусное судно?

Впав в исступление, Шарль вытащил из брюк ремень и принялся меня хлестать, я же скорчилась перед ним, сжалась в комочек на полу, обхватив голову руками. Но остановить меня ему не удалось. Он сорвал платье у меня со спины и избивал меня пряжкой, хлестал, осыпал проклятиями, называл рабыней. В конце концов — из ран у меня на спине сочилась кровь — Шарль рухнул на диван. Я еще раз задала ему вопрос про сон, но он впал в беспамятство. Избил он меня впервые за все эти годы. Я поднялась, шатаясь, добрела до кровати в соседней комнате и там потеряла сознание. Когда я утром очнулась, его уже не было, и на этот раз я не бросилась его разыскивать.

Я осталась без средств к существованию: одинокая чернокожая женщина в Париже, не первой и даже уже не второй молодости. Стала работать в отеле на Ла-Шапель, где номера сдавали с почасовой оплатой. Потом встретила гаитянина, который считал, что он мой брат. Я сказала: этого не может быть, но он стоял на своем, говорил, что любит меня братской любовью и хочет обо мне заботиться. Был он старьевщиком, пригласил меня поселиться здесь, в Батиньоле. Вскоре после моего переезда Шарль уехал в Брюссель, спасаясь от кредиторов, цензоров и недругов. Прислал мне одно письмо. Рассказывал о своих планах опубликовать запрещенные стихотворения и контрабандой привезти во Францию. Разумеется, из этого ничего не вышло.