— Где ваш дом?

— На острове Оаити. Это островок на востоке Тихого океана, между Сандвичевыми и Маркизскими островами.

— Вы там родились?

— В определенном смысле да.

— И уехали оттуда в молодости?

— Да, причем не подозревая, сколько времени у меня уйдет на возвращение.

— И сколько?

— Несколько жизней.

Бальтазар помедлил.

— Сколько именно?

— Сейчас пятая подходит к концу.

Он откинулся на спинку стула.

— Мы не в салонные игры играем, мадам Эдмонда, — произнес он с уязвленным видом. — К гипнозу нельзя относиться с фривольностью и легкомыслием.

— Это не фривольность, — ответила я. — Я с вами полностью откровенна. На то, чтобы вернуться к себе на остров, у меня ушло девяносто лет.

Он прищурил карие глаза, склонил голову набок и щелкнул языком, уйдя в свои мысли.

— Что за странные заявления? Вчера вы мне сказали, что не верите ни в метемпсихоз, ни в существование души.

— Метемпсихоз — это переселение душ после смерти. Соответственно, говорю я не о метемпсихозе, поскольку смерть здесь ни при чем. Я это называю переходом.

Он обдумал мои слова, а потом лицо его озарилось несказанной радостью. Он встал на колени у моей кровати, взял мою руку в свои.

— Прошу внимания! — возгласил он. — Я был уверен, что вы обладаете необычайной душой — и вот оно, доказательство! — Он страстно расцеловал мне пальцы. — Мадам, прошу вас, окажите мне честь, поведайте истории своих жизней. Каждой из них.

Услышав эти слова, я поняла, что почти подобралась к своей добыче. Знала я и то, что перехитрить хитреца будет непросто. Нужно усыпить его бдительность, а усыпить бдительность профессионального шарлатана проще всего напускной безыскусностью.

— Хорошо, — сказала я, — но на этот рассказ уйдет целый день, и я требую, чтобы вы меня не прерывали.

Двадцать второго марта тысяча восемьсот восемьдесят первого года, стоя на палубе «Экватора», купеческой шхуны, курсировавшей между Таити, Маркизскими островами и Оаити, я искренне верила, что мое странствие, растянувшееся на несколько жизненных сроков, наконец подходит к концу. Я все же вернулась в то место, которое покинула так бездумно, в место, о возвращении в которое мечтала с тех пор неотступно. Вуаль, что я не снимала на людях, не только скрывала мое изуродованное лицо — скрывала она и воспоминания за век с лишним. Тридцать шесть лет, все еще не замужем, — я слыла старой девой. По счастью, солидное состояние защищало меня от остракизма, ибо даже небольшие деньги способны магическим образом превратить дефект в причуду, а наглость в эксцентричность. Вот только не всякое горе излечивается деньгами.

За много часов до того, как впередсмотрящий крикнул: «Земля!», я стала во всем опознавать приметы нашего приближения: мне знакомы были формы облаков и аромат ветра. Ночные звезды, птицы над головой, игра волн на поверхности океана — все эти знаки говорили мне, что воссоединение близко. А главное, знакомы мне были карминово-красные летучие рыбы, те, с двумя рядами плавников, которые выпрыгивали из воды и снова в нее опускались, радуясь уже тому, что живут. Когда остров наконец показался — всего лишь синяя точка на горизонте, — сердце мое пустилось вскачь, так и грозя выскочить из грудной полости. Чем ближе мы подходили к острову, тем отчетливее я опознавала его очертания: скала в форме обелиска на южной оконечности, название ей Черная Цапля, бесконечные лесистые холмы и долины, водопад под названием Серебряная Слеза, столбы в форме колоколен и нависающие над всем этим горы.

Радость моя мешалась с трепетом, потому что в пути я успела повидать много других островов и теперь опасалась худшего и для своего острова, и для его обитателей. Я заранее узнала, что на нем правит король по имени Мехеви, но королем его поставили французы, и от короля у него одно только имя. Почти половину периода моего отсутствия остров находился в составе Французской империи.

Когда судно пришвартовалось у причала, отходившего от того самого пляжа, с которого я много лет назад уплыла отсюда, я порадовалась, что лицо мое скрыто вуалью: не хотелось, чтобы кто-то увидел слезы, струившиеся по моему изувеченному лицу.

Едва я сошла на берег, меня окружила стайка детишек и совсем карапузов. Детям явно непривычно было видеть женщину в черной амазонке, цилиндре и под вуалью. Я ругала себя за то, что не догадалась прихватить для них сладостей. Какой-то чиновник отогнал детей прочь и повел меня в здание таможни — в одну из нескольких сараюшек возле причала. Жара внутри стояла невыносимая. Чиновник уселся за колченогий стол, на котором лежал толстый гроссбух, и представился: лейтенант Перро. Обильно потея, он склонился над гроссбухом, бормоча себе под нос каждое слово, которое писал. Меня опросили касательно моего происхождения и намерений. Я правдиво ответила, что я — богатая женщина, посвятившая себя обучению детей-туземцев, и собираюсь открыть здесь школу. Это заставило его вздрогнуть. Он распрямился на стуле, будто услышав неприятную новость. Лицо его пошло складками, выражая неодобрение, я же достала из ридикюля несколько рекомендательных писем от уважаемых лиц из Новокаледонской колонии, адресованных королю Мехеви и генеральному резиденту острова. Чиновник, обладавший, как и все служащие в колониях, обостренным инстинктом самосохранения, брать их отказался, а вместо этого посоветовал мне снять номер в единственном на острове отеле «Шиповник» и там дожидаться дальнейших распоряжений. До их поступления, добавил он, мне предписывается ни под каким предлогом не покидать пределов Луисвиля.

— Неподходящее это место для незамужней дамы, — добавил он, — вне зависимости от возраста и внешности.

Я вышла из здания таможни, пересекла широкий пустырь и зашагала в сторону Луисвиля, носильщик-китаец катил следом на тележке мой багаж. Назвать Луисвиль городом значило допустить сильное преувеличение. В тысяча восемьсот восемьдесят первом году это была еще деревушка, унылая горстка сараев из жести и беленых деревянных домиков, соединенных грунтовой дорогой, — к нему больше подходило невнятное название «поселение», хотя бы потому, что в нем прочно поселилась тонкая, характерная для засушливого сезона пыль. За Луисвилем поднимался холм, с которого девяносто лет тому назад я впервые увидела судно Маршана. А за ним, в лиловой тени, вздымались настоящие горы.