Отныне всегда так будет – без сантиментов, – потому что какую-то часть моей души словно заперли на замок, скрутили и опечатали, и трогать печать нельзя было ни в коем случае, иначе я бы не справилась с последствиями.

Когда чернила в письме отцу высохли, я снова взяла перо и старательно зачеркнула слова «того самого», оставив просто «негра».

Я спряталась от мира на нашей плантации, узнавала о том, что происходит вокруг, лишь из редких посланий и ждала, когда врачеватель-время сделает свою работу. Но время никуда не спешило. Я чувствовала себя бабочкой, пришпиленной к полотну, сотканному из моих собственных ошибок.

Дорогая мисс Бартлетт,

путешествие наше было приятным, заняло всего час, и мы благополучно прибыли домой. Надеюсь, и Вы с миссис Пинкни не менее удачно добрались из Бельмонта. Однако сейчас это место более не кажется мне таким чудесным, как в ту пору, когда я его покидала, ибо я лишилась компании, украшавшей его своим присутствием.

Чувствую себя потерянной. То, что раньше представлялось ясным, сделалось туманным. Всё больше и больше обращаюсь к вере. Возможно, христианское учение – всего лишь иллюзия, однако я охотно приму сию иллюзию за истину и буду крепко за нее держаться. Ведь если все веруют, что она истинна, возможно, так оно и есть.

Искренне Ваша,

Э. Лукас

Дорогая миссис Пинкни,

к своему великому утешению, я узнала, что Вы оправились от недомогания, одолевавшего Вас в то время, когда я была в городе. Надеюсь, впредь болезни будут обходить Вас стороной.

По возвращении мне всё здесь кажется унылым и безжизненным. Я задумалась, что же переменилось на плантации, каковая раньше была столь любезна моему сердцу и побуждала оставаться равнодушной к увеселениям большого мира. В итоге я заключила, что перемены произошли вовсе не здесь, а во мне самой…

Мои прежние у стремления были тщетными. Сколь безрассудна должна быть девица, дабы увлечься подобными глупостями! Но дружба Ваша всегда была и остается мне опорой.

Элиза Лукас

Достопочтенному Чарльзу Пинкни, эсквайру

Полагаю, мне стоит извиниться не столько за долгое молчание, сколько за то, что осмеливаюсь Вам писать… Давеча я так сильно простыла, что сил не было голову поднять, и перед глазами все плыло – не могла написать ни строчки…

Впрочем, мисс Бартлетт, должно быть, назовет Вам истинную причину моего недуга. Отныне я корабль без руля и ветрил.

Вы как-то сказали, что счастье недостижимо в земной жизни, и я с готовностью подпишусь под этой истиной…

Маменька просит передать, что ей совестно за причиненные Вам нашими людьми неудобства.

Искренне Ваша,

Элиза Лукас

Полковнику Лукасу

Уповаю на Вашу справедливость и понимание, ибо вестей от меня в последнее время Вы не получали в силу непредвиденных обстоятельств.

Ваша покорная и почтительная дочь,

Элиза Лукас

40

Меня навестила Сара. Она еще больше исхудала и будто упала духом, с тех пор как я видела ее в последний раз.

Я закрыла томик Джона Локка[9] и безучастно ждала, что она скажет. Чтением я пыталась занять себя для того, чтобы отвлечься от собственных мыслей.

Сара молчала. Стояла, повесив голову, и комкала руками платье с двух сторон.

– В чем дело? – спросила я и вспомнила, как она когда-то стояла на том же месте, здесь, в кабинете, дерзко глядя мне в лицо и отказываясь помогать с индиго. Потом она смилостивилась, но толку из этого не вышло. Я до сих пор не знала, действительно ли она владеет знанием о том, как изготовить краситель. Впрочем, меня это больше не интересовало. – Говори.

– Это мои чары подействовали.

Я вздохнула:

– О чем ты?

– Я наложила проклятие на то, что ты больше всего любишь. – Она взглянула на меня широко открытыми глазами; пальцы ее по-прежнему нервно сжимались и разжимались.

– Я не верю в колдовство, Сара. Я верю в Бога.

Она покачала головой:

– Это случилось из-за меня. Я виновата.

– Сара, – сказала я, начиная испытывать раздражение, – мы не смогли получить индиго вовсе не из-за тебя. Я уже выяснила, что случилось, и точно знаю виновников. Там целый список, но тебя среди них нет.