– Можно попробовать посадить другие культуры. Не стоит унывать.

– Согласна. Однако… – начала я и замолчала. Вдруг подумалось: отчего мне так легко и приятно разговаривать с мистером Пинкни?

– Что-то подсказывает мне, на уме у вас не только выращивание индигоносных растений, мисс Лукас.

– Вам ведь, должно быть, и так известно, что папенька предоставил мне все полномочия.

– Да. – Он наконец поправил шейный платок, сбившийся во время бешеной скачки сюда и с тех пор пребывавший в небрежении. – И для меня в этом нет ничего удивительного. Вы и раньше распоряжались домашним хозяйством, то есть были фактически хозяйкой усадьбы. Ваша матушка чудесная женщина, однако для нее новые обязанности были бы весьма обременительны и даже неподъемны, тогда как вы отлично справляетесь. Я сказал бы, ваш отец сделал вполне обоснованный выбор.

– Маменька непременно справилась бы лучше меня, если бы не ее недомогание. – Это была откровенная ложь, но я почувствовала необходимость встать на ее защиту. – Она себя плохо чувствует, особенно в жару. Последние несколько недель зной стоял невыносимый.

– Да, верно. И при всем при том вы хотите меня убедить, что все ваши помыслы заняты только индиго?

– Я… Я знаю, что на папенькино продвижение по службе, на его стремление стать полковником, а теперь уж, возможно, и губернатором Антигуа, ушли все наши свободные средства. Я изучила его счета… – Тут я замолчала, ожидая, что мистер Пинкни выразит удивление моей деловой хваткой или тем, что я позволяю себе обсуждать с ним столь приватные вопросы, однако, к чести этого джентльмена, обнаружила, что на лице его отражается лишь интерес к моим речам, поэтому продолжила: – Не думаю, что наше текущее финансовое положение поможет папеньке в осуществлении его замыслов. Возможно, остатков средств хватит, но едва-едва. А это значит, что…

– Что у вас не будет приданого, если только вы не найдете способ извлекать из своих земель больше доходов, чем нынче, – докончил он за меня.

Приданое меня заботило менее всего, но я не стала его разубеждать, а вместо этого нервно хихикнула:

– Вот именно. Я подумала, можно заняться производством индиго. Но отец еще должен прислать семена индигоферы.

– Поэтому пока вы засеяли вайду. Смею заметить, ее уже пробовали тут выращивать, и никто не преуспел. Говорят, почвы неподходящие. Однако меня восхищает ваша решимость, – качнул головой мистер Пинкни. – Таких, как вы, нельзя недооценивать. Вы упорны в своих устремлениях и весьма изобретательны. Уверен, в скором времени вас ждет успех.

Индеец Питер вернулся через несколько дней после того, как был подавлен мятеж. Появился он так же внезапно, как исчез. Я не заявляла о его бегстве и не требовала у него отчета о том, где он пропадал. Квош доверял ему, а стало быть, и я. Все было просто.

Мы условились с миссис Вудворд и Мэри о еженедельных визитах друг к другу в гости. Такой установленный распорядок помогал вытаскивать маменьку из дома и разнообразил монотонное течение зимних дней, а вскоре я обнаружила, что ожидаю каждого визита с нетерпением – оказывается, изголодалась по общению с кем-нибудь, кроме маменьки и Полли.

По вторникам в гостиной Вудвордов три пары проворных рук отдавали должное всем видам шитья и вышивания, создавая изысканные, преизящные вещицы. Четвертая пара рук все делала вкривь да вкось, ибо взор мой большую часть времени был обращен за окно – я наблюдала за рабами Вудвордов, трудившимися на плантации, и прикидывала, что бы еще посадить на наших землях.

С каждым днем, неделей и месяцем становилось всё прохладнее. Прибрежная трава побурела, ночи сделались длиннее, зато днем теперь погоды стояли сносные.

По мере приближения к зиме слабел страх перед очередным бунтом. Недавние мятежники были пойманы и казнены. Ходили слухи, будто их отрубленные головы, насаженные на пики, выставили вдоль главных дорог в окрестностях Чарльз-Тауна. Мистер Пинкни однажды подтвердил, что так оно и было – он своими глазами видел эту тошнотворную макабрическую картину, и я почувствовала облегчение от того, что не донесла на Индейца Питера ни во время, ни после мятежа.

Каждый день между рассветом и закатом я старалась проводить под открытым небом побольше времени, насколько позволяла работа с письмами и счетами. Я изучала окрестности, наблюдала за погодными условиями, чтобы знать, к чему готовиться следующей осенью; радовалась дождям, потому что они увлажняли и питали мои земли; зачарованно любовалась, как у вьющихся кустарников, облепивших заскорузлые ветви вечнозеленых дубов, после хорошего ливня меняется цвет листьев – от рыжеватого оттенка обожженной глины до сочного зеленого. Мистер Дево называл такие растения «фениксами». За моим окном гнездились пересмешники.

Каждый день я видела чудеса и складывала их в копилку памяти.

В начале декабря пришло время считать недели, оставшиеся до моего семнадцатого дня рождения – я посвятила этому предрассветные минуты, нежась в постели, и так задумалась, что, лишь когда последние звезды растворились на фоне посветлевшего неба над нашим домом, вспомнила, что надо бы проверить «почтовый ящик» на причале. Чуть не позабыла об этом вовсе – настолько меня захватила круговерть мыслей. А может, дело было в том, что раньше корзина всегда оказывалась пустой, за исключением тех дней, когда по расписанию доставляли деловую корреспонденцию из города или с двух других наших плантаций.

Кожаный шнурок на крышке ящика-корзины оказался развязан. Значит, в него что-то положили. Вероятно, ночью кто-то бросил туда послание по пути из Чарльз-Тауна к Стоно-Ривер. Перед тем как заглянуть внутрь, я затаила дыхание. Сверху лежало письмо от наших дорогих мистера и миссис Пинкни с плантации Бельмонт. А под ним обнаружился пакет из вощеной ткани, перевязанный лентой с надписью: «Мисс Элизе Лукас, Уаппу-Крик».

От отца!

Задыхаясь от радости, я поспешила обратно в дом – так бежала, что пряди волос выбились из прически, презрев шпильки.