Если речь шла о том самом мистере Уолше, которого я мельком видела в гостях у Пинкни в поместье Бельмонт на святках, тогда мне было о нем известно не более, чем ей. Я почти не обратила на него внимания. Довольно приятный господин, вроде бы, но совершенно ничем не примечательный. Что это папеньке взбрело в голову? Он ведь знает, как я отношусь к теме замужества. Оставалось лишь заподозрить, что это маменькины козни.

Миссис Пинкни при упоминании мистера Уолша вежливо улыбнулась, не высказав ни одобрения, ни протеста против его кандидатуры, и это показалось мне весьма многозначительной реакцией.

– Можно мне взглянуть на папенькино письмо, когда мы вернемся домой? – осведомилась я.

Мать одарила меня сладкой улыбкой:

– Разумеется, дорогая. Я думала, он и в письме к тебе упомянул о мистере Уолше.

Конечно же она так не думала. И нарочно дожидалась, что мы окажемся в приличном обществе, чтобы сообщить мне эту новость.

– Я удивлена, что ваш выбор не пал на Уильяма Миддлтона, – обратилась ко мне миссис Клеланд. – Он был совершенно неотразим на святочном балу, разве нет?

Я вспомнила то пышное торжество. Пламенели свечи, и все вокруг сверкало – столовое серебро, начищенные латунные пуговицы на камзолах джентльменов, драгоценные камни в дамских украшениях… Мы с маменькой ради такого случая даже заказали новые наряды у швеи, которую нам посоветовала миссис Пинкни. Уильям Миддлтон, безусловно, был статен и пригож.

– Кроме того, я слышала, что Кроуфилд, плантация Миддлтонов, совершенно великолепна, – подхватила миссис Пинкни. – Вам, как любительнице ботаники, Элиза, наверняка будет любопытно взглянуть на сады, о которых столько судачат. Сдается мне, Уильям был бы для вас идеальной парой. Только представьте: вы садовничали бы там днями напролет или гуляли по окрестностям и ни разу не увидели бы два одинаковых цветка!

Я только усмехнулась, представив себе такую перспективу.

– Думаю, все сложилось бы иначе – я докучала бы ему своим любопытством к тому, что творится на всей плантации. Одно дело – интересоваться цветочками, и совсем другое – зерновыми культурами или производством, которое приносит деньги.

– Ох, Элиза… – с отчаянием вздохнула маменька.

– Если не ошибаюсь… – продолжила я, опустив вышивку на колени и задумавшись, – Уильям Миддлтон сказал мне тогда: «Зачем вам забивать свою очаровательную головку мужскими заботами?» И посоветовал нанять управляющего, чтобы у меня было побольше времени на светские развлечения в городе и окрестностях.

Не скрою, меня сильно задело то, что Уильям Миддлтон ни в грош не ставит мои деловые качества. В любом случае, я его, похоже, не заинтересовала – он явно положил глаз на мисс Уильямс, богатую наследницу из города.

– И он совершенно прав, – кивнула маменька. – Вот видишь, Элиза, не только я тебе об этом говорю. Боюсь, ты уже начала приобретать недобрую репутацию. И какой же джентльмен захочет взять тебя в жены, если ты продолжишь так себя вести?

«А зачем мне джентльмен, который не уважает мои интересы?» – хотелось мне спросить ее, но я лишь крепче стиснула зубы. При этом, разумеется, глаза у меня уже щипало от слез. Маменька как никто умела выбрать момент, чтобы побольнее ранить меня словами, и теперь я сгорала от стыда из-за того, что она так разговаривает со мной в присутствии моих дорогих друзей.

Миссис Пинкни была слишком хорошо воспитана, чтобы позволить себе прокомментировать маменькино высказывание в мой адрес. Вместо этого она осведомилась:

– Быть может, мне послать еще за чаем?

Я откашлялась и кое-как выговорила в ответ:

– Это было бы чудесно, благодарю вас, миссис Пинкни

Моему дражайшему отцу

Касательно мистера Уолша… Видите ли, сэр, мои сведения об этом человеке столь скудны, что я не могу составить суждение на его счет. Дело же столь великой важности, как бракосочетание, требует более тонкого проникновения в настроения и чувства.

Кроме того, позвольте заверить Вас, сэр, что одиночество – мой сознательный выбор. Посему надеюсь, Вы откажетесь от мыслей выдать меня замуж, по крайней мере в ближайшие два-три года.

Ваша покорная и преданная дочь

Элиза Лукас

12

– Идите смотреть, миз Лукас! – восторженно заорал Того, едва я ступила за порог нашего дома в Уаппу стылым мартовским утром. Того, сгибаясь под грузом двух ведер с водой, висевших с двух сторон на коромысле, которое он водрузил на плечи, шагал к огородам, но остановился, увидев меня, поставил свою ношу на землю и махнул рукой в сторону засеянной полосы земли.

Индигофера!

Я подхватила юбки, кинулась вниз по ступенькам веранды и через пару мгновений уже стояла у кромки нового поля, с недоверием поглядывая на Того. Он направился вперед вдоль грядок, на которых, как мне казалось в рассеянном свете раннего утра, не было видно ничего, кроме земли. Через несколько шагов Того сел на корточки. Я догнала его, подобрав юбки, и сделала то же самое. А затем проследила направление, которое он указал пальцем.

– Ах! – вырвалось у меня, когда я наконец разглядела в земле маленькое зеленое пятнышко, и в душе шевельнулась надежда. Я окинула взглядом всю грядку – там определенно были еще пятнышки. Я перевела взор дальше, пристально всматриваясь, и теперь уже различила не только пятнышки – крошечные росточки. И вдруг оказалось, что они повсюду.