Дарья Кондратьевна — дородная, но далеко не лишенная приятности женщина — убедительно опровергла мрачные прогнозы Елисея Назаровича.

После того как Елисей Назарович позвонил и попросил накормить ужином двух бобылей, Дарья, Кондратьевна немедля выяснила, кто приехал, и, узнав, что из министерства (так, по старой памяти, обычно именовали Госкомитет), развернулась, чтобы не ударить в грязь лицом.

И когда Дарья Кондратьевна провела неурочных посетителей через кухню в маленькую угловую комнату, на двери которой висела эмалированная табличка «Директор столовой» и которая по совместительству являлась также и банкетным залом, гости, особенно гость московский, были приятно поражены.

На узком столике, накрытом чистой простынкой, были симметрично расставлены тарелочки с аккуратно порезанной ветчиной, сыром, маринованными огурчиками и даже стояла вазочка со столь ценимой москвичами красной икрой.

Дмитрий Дмитриевич даже зажмурился от предвкушения и торжественно водрузил на стол бутылку коньяка с узорчатой синей этикеткой.

— Нет, так у нас не принято, — сказала, выговаривая слова чуть нараспев, Дарья Кондратьевна. — Имеем свой запас.

И поставила рядом вторую бутылку.

— Самый лучший в мире — армянский!

— И грузинский не хуже, — заметил с учтивой улыбкой Дмитрий Дмитриевич.

— Ой, не скажите! — возразила Дарья Кондратьевна. — Армянский сам Черчилль употребляет. Каждый день. Три бутылки: утром, в обед и вечером.

— Не спорьте с Дарьей Кондратьевной, — сказал Кравчук, пряча усмешку, — она в гастрономических делах авторитет непререкаемый.

— Сдаюсь, сдаюсь! — воскликнул Дмитрий Дмитриевич.

Затягивать спор не имело смысла.

— Когда горячее подавать, постучите в стенку, — сказала Дарья Кондратьевна и откланялась.

— С нами рюмочку, — предложил Кравчук.

— Да, да, пожалуйста, очень просим, — поддержал Дмитрий Дмитриевич.

— Не положено. На работе, — возразила с достоинством Дарья Кондратьевна.

— Рабочее время вышло, — сказал Кравчук.

— У меня еще не скоро выйдет. Дома еще надо всех накормить… Ну, разве рюмочку из уважения, за ваше здоровье.

Дарья Кондратьевна, вытянув губы трубочкой, медленно вытянула рюмку и осторожно промокнула платочком ярко накрашенный рот.

— Кушайте на здоровье! — и оставила гостей одних.

Когда со стола было убрано все, кроме стаканов, сахарницы и огромного медного чайника с густо заваренным чаем, Самохин неожиданно спросил:

— Елисей Назарович, а если по совести? Вы против корректировки из соображений практических или принципиальных?

Кравчук отодвинул стакан в сторону.

— Из принципиальных! Тем более что практические соображения не должны вступать в противоречие с соображениями принципиальными. Такая корректировка — это обман государства. В просторечии показуха.

— Вульгарный термин, — заметил Самохин.

— Согласен. Вульгарный. Но очень удачно выражающий суть явления. Так же как само слово царапает слух, так и действия, выражаемые этим словом, царапают душу человека.

Самохин снисходительно усмехнулся.

— Это уже начинается лирика!..

— Какая тут к черту лирика!.. Я много думал об этом. И пришел к глубокому убеждению, что мы, я говорю «мы» в самом широком смысле, недооцениваем опасности этого явления. Не понимаем или делаем вид, что не понимаем. Это страшно подлая штука! И, как всякая подлость, рядится в добродетельные одежды. Я за свою не такую уж короткую жизнь был свидетелем бесчисленного множества случаев, когда кривили душой для пользы дела. Показуху оправдать ничем нельзя! Это абсолютно чужеродное явление в нашем обществе. Успехи наши так велики, что нет нужды что-то лакировать и приукрашивать. И корни этого явления не социальные, а так сказать, психологические.

— Ну вот, теперь психология!

— Именно! Разве не так? Какова обычная схема? Мне не хватает трудолюбия, или умения, или организаторских способностей. По этой причине я не справился с порученным мне делом. И не хватает мужества признаться, что не справился… Не так ведь это легко! Могут поругать, могут наказать, а то и попросить из кресла!.. И вот начинается эквилибристика и жонглирование цифрами, натягивание процентов, приукрашивание достижений и затушевывание недостатков. Одним словом, вся эта пакость, которую очень точно окрестили словом «показуха»… А чтобы совесть была чиста — ну кому же охота признать себя подлецом, все-таки каждому лестно равняться на моральный кодекс, — вот тут и вытаскивается на свет божий спасительная формула: для пользы дела… Моя бы власть, специальный закон учредил: карать очковтирателей как злейших врагов общества!

— Ну, это уж вы через край, Елисей Назарович! — засмеялся Самохин.

— Напрасно смеетесь, — хмуро сказал Кравчук. — Показуха страшна даже в самых внешне безобидных формах. Вот в прошлом году, еще на Ангаре. Приходит как-то из школы сын и говорит: опять к нам в школу какая-то делегация приедет. Спрашиваю: почему он так думает? С утра, говорит, по всем коридорам дорожки разостлали. И ухмыляется этак понимающе…

— Вы все-таки педант, точнее пуританин, — сказал Самохин. — Я, например, не вижу в этом ничего предосудительного.