— Из Государственного комитета! — возразила Тоня встревоженно.

На ее худеньком личике отразился почти священный ужас.

— Пусть подождет! — повторил Кравчук.

И, когда за Тоней закрылась дверь, продолжал:

— …такое крайнее наказание применяется к врагам нашего государства. К сознательным врагам. Высшая мера социальной защиты… Алексей Ломов не враг. Он сбился с пути… И понял, что сбился, хоть и поздно, но понял… Сам повинился. Сам!

— За то, что сам, я ему половину вины простила, — тихо сказала Фиса.

— Половину только?

— Как же все-то простить? Сын ведь у него…

Вздохнул и Кравчук.

— Да, сын…

Из приемной донесся шум голосов. Фиса встрепенулась.

— Задерживаю я вас…

— Сидите! — остановил ее Кравчук. — Вы с просьбой пришли или за советом?

— За советом… только, — Фиса потупилась, — любой совет просьбой обернется… Знаю, надо уезжать… а куда?..

— Знаете? — переспросил Кравчук. — А я не знаю. Непонятно мне это. Почему вам надо уезжать?

Фиса не сразу ответила:

— Знают нас здесь все.

— Это и хорошо, что знают. Знают хорошее. А в другом месте знать будут только плохое… Нельзя вам уезжать. Здесь свои.

— Елисей Назарыч! — возразила Фиса. — Как же я здесь с маленьким. Яслей нет, не отойти…

Кравчук снова нахмурился.

— К лету будут ясли… Он вам деньги-то посылал?

— Посылал.

— Помогут вам. Я скажу в постройкоме.

У Фисы жалко, по-бабьи, скривились губы.

— Сроду милостыней не жила…

— Не говорите глупостей! — рассердился Кравчук. — Это не милостыня. Это помощь! Помощь человеку, попавшему в беду. Попавшему не по своей вине.

Фиса утерла глаза ладонью.

— Если решите уезжать, — строго сказал Кравчук, — помогу добраться до Иркутска. Но если хотите послушать моего совета, не надо вам уезжать… Здесь все свои. Человеку одному в беде худо. Подумайте!

— Я подумаю, Елисей Назарыч, — сказала Фиса.

Кравчук вместе с ней вышел в приемную.

Невысокий пожилой человек в длинных унтах, которые никак не гармонировали с его строгим костюмом и модным узким галстуком, встал им навстречу.

— К вам, товарищ Кравчук, труднее попасть, чем к министру, — сказал он, пряча раздражение за усмешкой.

— У министра круг обязанностей уже, Дмитрий Дмитрич, — ответил Кравчук, широко распахнул дверь в кабинет и пригласил: — Проходите, пожалуйста!

Потом обернулся к Фисе.

— И беду свою от людей не прячьте. Люди поймут.

Ветер заметно усилился, и запоздалая весенняя метель бушевала вовсю. Площадку перед зданием управления перемело сугробами. Ветер плясал по их верхушкам, и снега курились белым дымком.

Фиса, пока выбралась на дорогу, не раз проваливалась по колено и зачерпнула в валенки.

«А ему-то каково там?..» В ее глазах он был уже приговорен и заключен. И отрабатывал свою вину где-то там, в глубоких и холодных снегах…

Уже поднявшись на свою улицу, Фиса вспомнила, что пообещала Васильевне принести соли.

«Совсем беспамятная стала!..» — укорила она себя и повернула обратно, навстречу ветру.

В ларьке, по привычке именуемом магазином, не было никого из покупателей. Продавец, молодая женщина, которую в поселке звали «магазинной Клавкой», скучая от безделья, грела руки над выставленной на прилавок электроплиткой.

Фиса купила соли, потом вспомнила, чай весь вышел.

Клава подала ей красно-золотой кубик.

— Грузинский, высший сорт. Хорош чаек, без сахару пить можно!

Фиса вздохнула и попросила дать ей третьего сорта. Пришло время экономить на копейках.

Клава пожала плечами и выкинула на прилавок пачку в блекло-серой обертке.

И, конечно, Клава тоже спросила, скоро ли вернется хозяин.

— Не скоро… — ответила Фиса и, сама не зная почему, рассказала Клаве, с которой не так уж была и дружна, про свою беду.

Рассказала и сама подумала: «Зачем? Раззвонит по всему поселку…»

Клава пригорюнилась.

— Так вот и пропадают хорошие ребята… По своей дурости…

— Осиротил и нас и себя, — сказала Фиса.

— Суд был? — спросила Клава.

— Не было… Подумать боюсь…

— Теперь чего, бойся не бойся, — вздохнула Клава. — Думать надо, как перебиться до него. Как ни обернется дело, а не скоро придет.

— Я уж думала уехать отсюда, — сказала Фиса.

— Куда ехать-то? К родне?