— Гони, гони. — цедил он сквозь зубы.

Борзов поначалу не очень рьяно погонял лошадь, но, заражаясь Сенькиным возбуждением, сбросил тулуп и выхватил кнут.

Куда они ехали и что было впереди, никто из них не знал.

Над полем светлым шаром пронеслась первая пуля, и Сенька, качнувшись, хлестнул в ответ очередью.

— …твою мать! Это тебе не в новой шапке ходить. Гони, Лешка!

Из темноты выступили длинные строения, ощетинились снопом огня.

— Лошадь, лошадь мешает! — Сенька привстал, рискуя вывалиться из саней, веерообразно сыпанул из пулемета. Сани влетели на железнодорожную насыпь, потом нырнули вниз, пронеслись мимо бревенчатого здания, ворвались в улицу, свернули в переулок. Сенька, охнув, выронил пулемет и исчез на обочине. Сани вынеслись из поселка — стреляли уже поз адиснеженном овражке Борзов остановил тяжело дышащую лошадь, шагнул в снег и будто растворился в темноте, а Крылов сидел на санях, и в груди у него была пустота. Теперь он знал, что чувствует человек, когда ему все равно. «Вот и кончилась моя партизанская жизнь, — подумал устало. — Прощай, Ольга, Сенька все-таки добился своего. Но ведь так нельзя…»

— Поворачивай, — он будто со стороны слышал свой голос. — Поворачивай, Борзов.

Из-за лошади выступила темная фигура.

— Ты чего?

— Давай назад.

Крылов выбирал из ящика патрон за патроном, вжимал в входной паз пулеметного диска.

Лошадь понуро взяла с места, поднялась вверх, побежала рысцой.

— Быстрей!..

Поселок опять надвигался на них, и опять длинные строения ощетинились огнем. Трассы пуль неслись над Крыловым, но он ничего не слышал, будто уши у него заложило ватой, и только чувствовал, как сотрясается в его руках пулемет. Когда лошадь ворвалась в поселок, он не узнавал дороги: все изменилось, наступало утро.

— Придерживай! — крикнул, лихорадочно меняя диск, боясь, что они проскочат поселок. — Придерживай, черт бы тебя побрал!

Сенька внезапно возник перед лошадью — он отделился от кучи хвороста и встал сбоку дороги. Борзов натянул вожжи — сани протащились юзом. Сенька упал возле Борзова.

— Мадьяры! — Борзов попытался развернуть лошадь в обратную сторону.

Крылов спрыгнул в снег, увидел людей в незнакомых шинелях и яростно надавил на спуск, выметая из переулка серые фигуры. На другом краю поселка вспыхнула стрельба — Крылов метнулся вперед, сбоку потянулась длинная поленница дров, сарай с открытой дверью. Раздался резкий крик, около головы, как плетью, рассекло воздух. Крылову почудилось, что такое уже когда-то было в другом месте с кем-то другим или с ним самим. Он отпрянул в сторону, заметил среди дров две фигуры в тех же шинелях, успел дать очередь и больше ничего не помнил и не знал, как у него в руках оказался немецкий автомат, откуда у него гранаты с длинной деревянной ручкой. Он видел, что они летели от него, и там, куда они падали, разрывались дымные шары. Потом стало тихо, силы у него иссякли, он остановился, тяжело дыша, а Борзов звал его к саням.

Партизанская цепь переходила через железнодорожную насыпь. Крылов, ступая по снежной целине, направился к изгороди, около которой валялись солдаты в мадьярских шинелях. Один был в очках и с усиками, присыпанными снегом, у другого над губой пробивался пушок.

Подавленный этим зрелищем, Крылов прислонился к изгороди и стоял безвольно, полный удивления и отвращения к тому, что случилось.

Ольга встряхнула его за плечи. Он пошел рядом с ней, стараясь не смотреть на убитых, но и там, куда он смотрел, тоже лежали трупы.

Сенька с бескровным лицом сидел на санях, а рядом молчаливо стояли партизаны.

— Доигрался, Сеня, — упрекнул Максимыч.

Нигде больше не стреляли, железнодорожная станция и все склады были в руках партизан.

— Что здесь произошло? — подъехали санки — соскочил человек лет сорока, в армейском полушубке, шапке и валенках. Заметив среди партизан Ольгу, приосанился: — Кто здесь фейерверк устроил?

— Ломтев… — шепнула Крылову Ольга.

— Все в порядке, товарищ командир отряда! — заторопился Максимыч.

— В порядке, говоришь? Чуть операцию не сорвали! Так кто же здесь отличился?

В круг, болезненно морщась, вошел Сенька.

— Я виноват, — негромко проговорил он. — Я один.

— Вернемся — судить будем!

— За что? — раздался голос.

— Демонстрация?! — Ломтев строго оглядел затихших партизан. — Хочу взглянуть на защитничка, если такой есть.

— Есть.

Вышел Марзя, закрыл собой Сеньку, худой и длинный, как жердь: Жил некто, так себе: ни слеп, ни глух, Ни тощ, ни хром, ни мал и не велик. Взамен ума имел отличный нюх, Солидный зад и масленый язык.

Иных от Господа не ждя даров, Он высидел по случаю кафтан. Завел лакеев, выезд, поваров, Ну и гарем, конечно, и диван.

Крылов не понимал ожесточения Марзи, сама ситуация была непривычна для него. Он видел только, что Марзя заслонил собой и Сеньку, и его, Крылова, и Ольгу, и Максимыча, и что официальная строгость Ломтева противоречила фактам: партизаны почти без потерь заняли станцию, а драматический эпизод, действующим лицом которого стал Крылов, неожиданно сослужил отряду полезную службу.

Сопровождающие Ломтева лица неловко топтались на месте, но сам он оставался невозмутим. Он или ничего не понял, или не принимал слова Марзи на свой счет.

Когда стреляли, был он голый нуль, Зато был горд, как лев, садясь за стол. Он только сверху опасался пуль, А подданных усаживал на кол…

— Это что еще за фокусник! — прервал наконец Марзю Ломтев. — Да тут не партизанское подразделение, а цирк! Ивакин, разберись во всем и доложи!

Он уселся в санки и приказал ехать к складам, из которых партизаны выносили туго набитые мешки.