Подошли старший лейтенант Казеев и старшина Дрожжин. Разведчики повеселели: пополнение что надо!

Вскоре они приготовились в путь.

— А тебя, старшина, вызывают в строевой отдел, — сообщил Казеев. — Ступай, дорогой, ступай. Хватит с тебя.

— Живи, брат, сто лет! — сказал Дрожжин.

— Наверное, через Раменское поедете, товарищ старшина! — позавидовал Никиткин.

— Поправляйся, — пожелал Лагин. — Пиши.

Остальные ребята пожали ему руку.

Рассветало. Дул холодный ветер, началась легкая поземка. Ссутулившись, Вышегор смотрел, как удалялись товарищи. Они снова шли под огонь. Кто-то из них доживет до завтра, кто-то нет. А ему все-таки придется уехать, у него действительно другая дорога. Но он обязательно вернется сюда, в Семенковский. Жаль, что не сегодня. И Лагину забыл сказать о Крылове, не до того было.

— Напишу, Лагин!

Лагин оглянулся, помахал рукой. Однажды ему вот так же уже обещали написать и не написали. Не всякое обещание выполняется на войне.

Прежде чем покинуть полк, Вышегор оставил для Лагина письмо. Но оно не попадет к адресату: во время наступления на хутор Семенковский старший сержант Лагин будет ранен, и его с поля боя отправят в санбат.

В брянских лесах партизан ждала нелегкая служба. Здесь по опушкам, где летом пролегали дороги, теперь скрытые под снегом, раскинулись партизанские заставы. Они кольцом опоясывали Малую Землю, куда не имела права ступить нога гитлеровца и полицая. А если это случалось, лесную тишину стирал винтовочный и пулеметный треск. На помощь заставам спешили подкрепления, брянский лес ощетинивался огнем, встречая непрошеных гостей, и снова наступала тишина. За заставами, на многокилометровых площадях нехоженого леса, жили десятки тысяч людей, располагались партизанские штабы, склады, госпитали — целое повстанческое государство. Крылов еще не знал об этом, шагая позади саней.

— У меня здесь мама и две сестры, — сказала Ольга. — Скоро увидишь.

Крылов не представлял себе Ольгу в домашней обстановке. Он привык к мысли, что партизанская среда — ее стихия, и теперь его немного смущало, что Ольга так же прочно была связана с семьей, как с партизанами, и что в лесу ее ждали близкие люди, по которым она соскучилась сама.

Обоз въезжал на Центральную базу. К дороге выходили люди в армейских шапках, полушубках, в ватных брюках и в валенках. У самого солидного бревенчатого дома стоял человек с чисто выбритым лицом и властным взглядом — командир партизанского соединения. Ломтев поспешил к нему. Они весело поприветствовали друг друга и не спеша ушли в дом. Среди встречающих было немало женщин — все молодые, крепкие. Ольгу здесь знали многие.

Обоз разгружался. Партизаны вносили в длинный барак звенящие на морозе бараньи туши, мешки с мукой, пшеницей и рожью. Колонна распадалась. Партизаны отъезжали от склада, собирались кучками, встречали знакомых.

Дальше поехали налегке. Почуяв близкий отдых, лошади резво затрусили по дороге. Крылов заметил под сеном не сданные Борзовым на склад мешки.

— Зачем оставил?

— Скоро узнаешь. Тут тебе не Старая Буда.

Показался новый поселок. Отрядная база. Приехали. Борзов бросил лошади охапку сена и куда-то ушел. Крылов оставался около саней, он ждал Ольгу. Она нашла его в сумерках:

— Идем!

Они ступили на тропинку между деревьями. Сбоку потянулись землянки с подслеповатыми оконцами. Ольга повернула за угол, миновала темное сооружение из жердей и соломы, от которого пахло коровой, миновала еще одну землянку и остановилась:

— Здесь…

Она шагнула вниз по ступенькам, толкнула дверь.

В землянке было тепло, горела коптилка. Женщина ложкой помешивала в чугунке, стоящем на печке, сделанной из металлической бочки. Рядом сидели две девочки. Лицо младшей, освещенное пламенем печки, было очень похоже на Ольгино.

— Мама!

Крылов уже отвык от этого слова и теперь чувствовал себя неловким свидетелем встречи близких.

— Оля! Оленька! Милая ты наша! — все трое обступили Ольгу, младшая сестренка — ей было лет восемь — повисла у нее на шее. А Ольга стала вдруг совсем другой, незащищенной, будто это и не она упруго шагала позади саней с автоматом на груди.

— А это Женя.

Мать и сестры притихли, словно спохватились, что кто-то посторонний видел их встречу. Крылов снял шапку:

— Здравствуйте…

— Чего стоишь у двери, — сказала мать, — проходи. Это только с улицы тепло, а побудешь — холодно.

Крылов поставил пулемет в угол.

— А. Сеня приехал?

Крылов взглянул на Ольгу и понял, что сказать должен он.

— Он погиб, мать.

Женщина поднесла к лицу фартук. Все трое ждали от Ольги разъяснений, но она ничего не добавила.

— Раздевайтесь, — проговорила мать. — Сейчас лепешек напеку.

Она достала узелок, высыпала из него всю муку и, роняя слезы, принялась замешивать тесто. Ее поза и жесты напомнили Крылову его собственную мать, которая когда-то так же устало расходовала свой скудный мучной запас. А здесь, в партизанской землянке среди леса, вообще не было никаких запасов…

Мать месила тесто, сестры тихо переговаривались с Ольгой, а Крылов не знал, что ему делать. Дух Сеньки витал и здесь, в землянке, где тепло, пока топится печь, и где завтра нечего будет есть.

— Я скоро вернусь, — сказал он, одеваясь и выходя улицу.

Тропинка едва угадывалась в темноте. Около саней он нашел Борзова.

— Я возьму мешок, Леш.

— Зачем?

— Надо.

Борзов промолчал. Крылов откинул сено, взялся за мешок.

— Подожди. Подвезу.

Он подобрал из-под лошадиной морды сено, подтянул чересседельник, взял в руки вожжи.