В этот раз Костю принял пожилой мужчина в пенсне.

— Доктор, вы не смогли бы проверить у меня слух?

— Отчего же — на то я и врач. Присядьте. Посмотрим, что у вас. Так. Другое ухо. В кепочке ходите? И зря. Зимой полагается носить шапку, молодой человек.

Он промыл больное ухо.

— Теперь отойдите к стене, в самый угол. Что я сказал? Так. А сейчас? Серьезного нет ничего. Ухо подлечим, и слух полностью восстановится.

С плеч у Кости свалилась тяжесть: значит, забраковали не без причины. Тут же вспыхнула досада — из-за такого пустяка отстал от Женьки и Саши!

Возвращаясь из диспансера домой, Костя неожиданно встретил Лиду.

— Издалека? — спросила она чуть-чуть снисходительно.

— Был у… ушного врача.

— Ну и как твои уши?

— В порядке… — Костя ни с кем не стал бы говорить об этом, но Лида будто возвышалась над его привычками, а ему очень нужен был откровенный разговор с ней, именно с ней.

— А тогда были… не в порядке?

— Тогда нет… — Костя проглотил обиду: Лида посмеивалась над ним, он зря рассчитывал на ее внимание.

А Лиде приятно было чувствовать свою власть над этим сильным и таким робким в ее присутствии парнем. Но чем непринужденнее она держалась с ним, тем молчаливее он становился. Когда же она коснулась стычки у горкома, Костя перебил ее.

— Я… сожалею об этой встрече. Ты задаешь ничего не значащие вопросы и ничего не хочешь понять. Извини…

Он свернул в переулок, хотя ему еще рано было сворачивать, и ушел, не оглянувшись.

Лида с любопытством посмотрела ему вслед: странный все-таки Костя. Побледнел даже. И зачем это она вывела его из себя? Что-то здесь не так…

Лида шла к кинотеатру — она договорилась с Левкой Грошовым пойти на первый сеанс.

Холода понемногу ослабевали, новобранцы почувствовали отдаленное дыхание весны.

По утрам строевая подготовка чередовалась с политзанятиями, которые поначалу проводил Курочкин. Взвод втискивался в избу, и Курочкин читал заготовленные им газетные статьи, непринужденно обращаясь с ударениями. Женька Крылов, привыкший к точной речи учителя литературы, сначала морщился, слыша словесные обороты взводного, а потом махнул рукой, приняв их как дополнение к распорядку дня. Впрочем, ребята быстро взяли их на личное вооружение, особенно «Слушай сюда!» и «Третий взвод, могем?» Усерднее всех пользовался ими Переводов. В некотором роде он был уникальной личностью.

— Абсолютное отсутствие слуха! — самораскрывался он, поблескивая глазками. — Учитель пения говорил: редчайший случай! Я даже был освобожден от пения, товарищ младший лейтенант!

Курочкин шмыгал носом, решая, как поступить в такой необычной ситуации, а взводные остряки, которых с каждым днем становилось больше, уже подсказывали, что делать:

— Не хочешь — заставим, не могешь — научим!

На последнем политзанятии Курочкина присутствовал комиссар роты политрук Добрынин. Он скромненько сел сзади, о чем-то поговорил с Бурлаком и замолчал, будто его и не было в помещении. Но его присутствие ощущали все, особенно Курочкин. Он чаще, чем обычно, шмыгал носом:

— Слушай сюда! Кто будет спать или не слушать, с тем я буду два часа заниматься строевой подготовкой. Ясно?

Желающих вступить в беседу с ним бывало немного: Писецкий, Ющенко из третьего отделения, иногда Женька Крылов. Переводов любил «подкинуть проблему», каширец Ломатин время от времени выступал с комическими комментариями, сохраняя при этом такое трагически-серьезное выражение на лице, что сам Курочкин прыскал в кулак. Бывший студент Ляликов оживлялся в критические моменты, Грачев главным образом говорил «Короче!», временный отделенный Прошин возражал по всякому подходящему поводу.

Курочкин бойко прочитал статью о партизанском движении в тылу у немцев. Активисты помалкивали. Однако взводный сам разрядил напряженную обстановку: «Так… Посмотрим, могем ли мы теперь ответить на вопрос…»

— Конечно, могем, товарищ младший лейтенант, — тут же заверил его Ломатин, — какой разговор!

Пока Курочкин решал, одернуть Ломатина или пропустить его замечание мимо ушей, обстановка заметно изменилась, и тут Переводов подкинул проблему. Небольшого роста, круглоголовый, с глазами-щелочками и пушком на подбородке, он сиял лукавством.

— Товарищ младший лейтенант, мне не совсем ясно, чем отличается современное партизанское движение от партизанской войны тысяча восемьсот двенадцатого года. Объясните, пожалуйста.

Переводов сел, и всем стало ясно, что Курочкин погорел, влип. Прием, использованный Переводовым, высоко ценили в Женькином девятом классе. Женька сам прибегал к нему на уроке истории, но историк оставался на недосягаемой для Женьки высоте. А вот к Курочкину он отнесся снисходительно, хотя именно здесь можно было добиться успеха. Он взглянул на комиссара — по лицу у Добрынина пробежала улыбка, показавшаяся Женьке знакомой и близкой. Она будто раскрепостила его, высвободила в нем ищущую выход энергию. Он впервые забыл, что он — новобранец.