Потом комбат майор Грунин и комиссар батальона старший политрук Миронов обошли строй. Издали комбат показался Женьке человеком мягким и простым, а комиссар жестким и строгим.

Когда они проходили мимо второй роты, Крылов почувствовал на себе взгляд комиссара, внимательный и мягкий, почти нежный. Комиссар уже не выглядел беспощадно строгим, и комбат больше не казался мягким и простым. За его кажущейся мягкостью таилась разумная воля, уверенность в себе и вера вот в эти роты, которые ему предстояло в кропотливом труде сделать батальоном и закалить в бою. Ради этого он досрочно выписался из госпиталя, и теперь он с удовлетворением наблюдал строй батальона.

Обойдя подразделения, комбат и комиссар поднялись в кузов грузовика:

— Батальон, слушай мою команду! — голос у комбата был чистый и сильный. — К торжественному маршу, поротно, с песней, дистанция на одного линейного, первая рота прямо, остальные напра-во!

Женька повернулся и смотрел, как шла первая рота, в которой родился самобытный гимн десантников, вскоре облетевший весь батальон:

Двинулась и с присвистом пошла вторая рота:

А сзади уже начинала третья рота:

Мощная сила коллектива товарищей увлекала Крылова, как поток, он сам был струйкой в этом потоке.

Первое мая. Голубое небо, теплое солнце и изумрудно-зеленая трава. Впервые за семь недель объявлен отдых — у добровольцев почти целый день свободного времени.

Женька разыскал Сашу среди ребят первого взвода. Они окружили рослого парня — красноармейца Седого, который подкидывал двухпудовую гирю и ловил ее на лету. Кто-то считал: «… шесть, семь…» Познакомившись с Седым, Женька едва не приревновал к нему Сашу. В этом мимолетном чувстве выразился один из последних отголосков его детства.

— На речку? — предложил Саша.

— Пошли.

Они поделились новостями из Покровки. Домой Женька писал раз в неделю. Письма получались однообразные: «Живу хорошо, питание нормальное, к службе привыкаю, не трудно…» Он советовал матери не беспокоиться о нем, Шуре — хорошо учиться, спрашивал у них о Косте, Паше и Мише, а мать уверяла его, что дома все благополучно, просила его беречь себя. Зато Шура подробно рассказывала о событиях в классе, о встречах со знакомыми, о погоде, о недалеких уже теперь летних каникулах, когда она поедет к бабушке в Узорово, передавала ему приветы…

Женька заметил в Саше, чего раньше не замечал: поразительное сходство с отцом, дядей Степаном. Саша всегда был похож на мать, тетю Лизу, а теперь становился копией отца: то же немногословие, та же складка на переносице, то же сосредоточенное выражение лица. Этот Саша будто отодвинулся от Женьки, стал над его порывами.

— А ты изменился, дипломат.

— Я? Я думал: ты.

— Значит, оба. А помнишь, как нас разделили по взводам?

— У меня, наверное, был жалкий вид?

— Для меня тоже было неожиданно.

— А мне показалось…

— Сыроват ты был, но Курочкин тебя подогрел, скоро будешь готов.

— По-моему, твоему Королеву тоже дел хватает.

— Хватает, только стружка летит.

— Ну, с тебя-то, наверное, не очень.

— Что я — заговоренный? Впрочем, Седому достается больше, он с фантазиями, вроде тебя. Достал мешок жмыха, положил для смеха кучку, спросил: «Кому?» Кто-то и скажи: «Взводному!» А тот только что подошел, рядом стоит. Начал допытываться, откуда жмых. Седой одно: «На дороге подобрал».

— Лейтенанту-то зачем?

— У зенитчиц взял. У них там хозяйство, свиней подкармливают, а заодно и нашего брата.

Барак зенитчиц располагался метрах в трехстах от казармы, и взвод каждый день проходил мимо. На первых порах ребята пытались заговаривать с девушками — Курочкин водворил порядок в строю простым и надежным способом: едва завидев барак, он приказывал запевать, и взвод чинно маршировал мимо.

— Ты что — тоже там бывал? — поинтересовался Женька, задержав дыхание от предчувствия тайны.