— Слушай сюда! Разрешите мне ответить, товарищ младший лейтенант!

На этот раз Курочкин не дрогнул. Видя, что на каверзный вопрос Переводова, кроме Крылова, пожелали ответить Ющенко и Писецкий, он восстановил тишину. Поддерживая свой престиж, он посадил Крылова и разрешил говорить Писецкому. Когда тот кончил, Женька опять хотел блеснуть эрудицией, но Курочкин предпочел ему Ющенко. Слишком серьезный для своих восемнадцати лет, Ющенко был, наверное, безупречным отличником в школе, и Женьке Крылову уже нечего было добавить.

Этот эпизод оставил у него в душе осадок неудовлетворенного тщеславия. Впрочем, подобное чувство он испытывал и раньше. Ему никогда не удавалась роль баловня судьбы или официального любимчика. Наступал момент, и он неизбежно срывался со стези тщеславия, совершенно забывая о последствиях своего поступка. Правда, ребятам нравилась его непоследовательность, он и теперь одним «Слушай сюда!» приобрел в глазах Грачева, Ломатина и Прошина не меньше популярности, чем Писецкий и Ющенко своими обстоятельными ответами.

Однако подлинным героем дня был Переводов. Он откровенно, с наслаждением хихикал, и комиссар почему-то понимающе поглядывал на него. Тут крылась тайна и такого рода, что Женька Крылов не удержался от прямого вопроса комиссару, как только Курочкин объявил перекур.

Настроение у Добрынина было превосходное. Окруженный новобранцами, он успел перезнакомиться с половиной взвода, прежде чем Женька приступил к делу.

— Товарищ политрук, вы были на фронте?

— Нет еще, вместе полетим!

— А вы до армии… кем были?

— Учителем истории.

Догадка оказалась верной! Вот почему комиссар улыбнулся, когда Переводов подкинул проблему, а Женька впервые забыл, что находится в армии!

Женька Крылов убеждался, как важно понимать людей, — тогда и они поймут тебя. А люди здесь — те же одноклассники и даже учитель. Правда, они собрались из разных городов и сел, но от этого ничего не изменилось. Все они — один большой класс, одно поколение, хорошо знакомое Женьке. Пусть он недавно узнал Грачева, но разве сын деда Сергея, соседа Крыловых, не ходил в промасленной телогрейке? Они — будто близнецы: за их грубоватой напористостью была та же доброта. И Курочкин весь на виду. Вчерашний деревенский парень, он только начинал свою армейскую биографию — неумело, но энергично. Один Федя Бурлак неповторим в своем роде, да и то как сказать. В лесорубе Васе Рязанове из Узорова все равно было что-то от Бурлака — главное, его сила и добродушие…

Курочкин больше не проводил политзанятий — его сменил Геннадий Писецкий, а когда Геннадия откомандировали на курсы помощников политруков, его место занял Ющенко. Обязанности командира отделения автоматически перешли к Крылову. В связи с этим Переводов, занимавший по росту девятое место в отделении, заметил, что у него самая большая перспектива выдвинуться.

Веселое оживление вызвали успехи Бурлака.

— Ты о чем с комиссаром-то говорил? — поинтересовался Грачев.

— О добавке, — признался Бурлак, — он сам спросил. Обещал помочь…

Действительно, на другой день старшина роты Вышегор вручил Бурлаку персональный котелок с правом получать в него двойную порцию первого и второго.

Так понемногу устраивались повседневные дела, из совокупности которых в конце концов складывались солдатские судьбы.

Многие новобранцы — в их числе и Женька Крылов — приобщались к махорке. Переводов, неумело сворачивая цигарку, приговаривал:

— Солдаты дымом греются, солдаты шилом бреются, питаются ничем!

— Цыц, паршивец! — возражал Ляликов, — а воздух?

Голос у Ляликова густой, самые обыкновенные слова в устах у него преображались, удивляли, завораживали неожиданным звучанием. Внешность у него тоже была броская: продолговатое, смуглое, как у цыгана, лицо, хрящеватый, с горбинкой, нос, широкие плечи и плоское, будто сдавленное спереди и сзади тело. Он одновременно был могуч, если смотреть на него спереди или сзади, и хил, если взглянуть сбоку.

Привлекало в Ляликове его полнейшее безразличие к своей модной одежде, ко всем капризам природы и увеличивающимся нагрузкам на третий взвод. У Ляликова будто и нервов не было, а его тело не воспринимало никаких отрицательных воздействий извне. По команде «бегом» он пускался по дороге так, словно бегать — его любимое занятие; стоя на ветру, он лишь покряхтывал и посмеивался, хотя с носа у него постоянно свисала капля.

Откликаясь на чьи-либо промахи, Ляликов выхватывал из своей объемистой памяти несколько удивительно живых слов:

— Послушай, Нина, я рожден с душой кипучею, как лава!..

Новобранцы невольно затихали, слыша его голос, а Женька Крылов переносился в далекий, сотканный воображением мир, где все наполняло грудь трепетом. Зато Переводов оставался верен себе:

— Послушай, Нина, вытри нос! — произносил он хихикающим полудискантом, возвращая новобранцев на подмосковные дороги, покрытые грязнеющим снегом.