После обеда они сидели у землянки, покуривали, перебрасывались между собой ничего не значащими словами. Потом опять потянулись к кроватям. Только на следующий день Крылов решил прогуляться.

Был теплый солнечный день. Избегая многолюдных мест, Крылов повернул на тропинку. Неожиданно его окликнули:

— Минутку, старшина!

Крылов узнал Суркова. На нем были погоны майора, а в остальном он не изменился.

— Рад видеть. — Сурков скользнул взглядом по орденам на гимнастерке у Крылова, раскрыл пачку папирос. — Отдыхаешь… в тылу?

«Так вот откуда ветер дует», — Крылов вспомнил сержанта с портупеей.

— Отдыхаю, товарищ майор.

Они не спеша пошли рядом.

— Ну вот опять весна… Хорошо, не правда ли?

Крылов промолчал.

— Тут один человек пожаловался, что ты кроешь нас, тыловиков, почем зря.

— Он не человек.

— Вот как? Это почему же?

— Он — крыса, он даже отказался ответить на вопрос и показать дорогу.

— Эх, Крылов-Крылов. — взгляд майора потеплел. Суркова больше не интересовал этот разговор.

— Товарищ майор, вы не смогли бы мне помочь?

— Да?..

— …Узнать, что с Ольгой Владимировной Кудиновой. Мы расстались в Старой Буде.

Он не сомневался, что Суркову известно, кто такая Ольга.

— Попробую, но многого не обещаю. Ну, отдыхай, Женька-бронебойщик. И не ругай нас, тыловиков, у нас свои заботы.

Крылов остался один. На сердце у него было легко. Это так хорошо — весной встретить человека.

На третий день в клубе-землянке состоялся концерт. Программа была простенькой, как и сцена, на которой выступали самодеятельные актеры, но концерт на некоторое время выхватил Крылова из монотонной фронтовой жизни и приоткрыл перед ним уголок иного бытия. Русоволосая девушка в пилотке пела «Синий платочек», солдат в новеньком обмундировании хорошо играл на баяне. Потом читались стихи, знакомые и не знакомые Крылову. Длиннолицый парень, надев бутафорские очки и немецкую фуражку с высокой тульей, смешно изображал немцев. Крылов смеялся со всеми, хотя знал, что немцы не такие увальни и недотепы, какими их представлял здесь самодеятельный остряк. А больше всего Крылову понравились русские народные песни. Он готов был слушать еще, но концерт закончился. Раздались аплодисменты, и Крылов очнулся от приятной забывчивости.

Девушки покидали клуб, окруженные зрителями. Русоволосая поинтересовалась:

— Что, старшина, или не понравилось?

— Очень понравилось, спасибо.

Не дождавшись ужина, он покинул дом отдыха, чтобы засветло успеть в батарею. Ему хотелось не спеша пройтись по весенней дороге.

В батарее его ожидали новости: из госпиталей вернулись Костромин, Пылаев и — Крылов ни за что не поверил бы! — младший сержант Маякин. С их приходом батарея будто возродилась заново: старые сорокапятчики возглавили теперь четыре орудийных расчета. А Маякин!.. После девятимесячного отсутствия он пришел в залатанной гимнастерке, в ботинках с обмотками — значит, не искал себе в тылу теплое местечко!

Вторая новость радовала не меньше первой: короткоствольные противотанковые пушки были заменены новыми, длинноствольными, с повышенной бронепробиваемостью. Эти орудия имели внушительный вид. Батарея пополнилась людьми. В расчет Крылова пришли двое новеньких — долговязый Гусев и невысокий Огоньков.

Полк расположился во втором эшелоне. До переднего края было далеко, над головой пели только жаворонки. Начались спокойные дни на широком, непривычно тихом поле. Оно подсыхало, зеленело, наливалось красками. Все веселее светило солнце, вознаграждая пехоту за минувшие пасмурные дни.

Хорошее это было время, расчет по-настоящему отдыхал. Гусев и Огоньков любили и умели петь. Почувствовав вкусы «стариков», они начинали песни тягучие, волнующие чувства и воображение. В эти часы Крылов ощущал глубокое удовлетворение тем, что делал и чем жил.

Батарейцам вручили боевые награды.

— Ишь ты, — улыбался довольный Омелин, — и мне перепало. В тую войну Егория дали, а в ету «за заслуги». Да оно ведь на моем месте и не всякий сдюжит. Вот ты, Камзол, и запрягать, поди, не умеешь?

— Обмыть бы медаль-то, Омель! — смеялся Камзолов.

— Аль не блестит? Блестит, а загрязнится — так дожжом омоет.

— Теперь тебе и жениться можно. Бери помоложе, старуха и так проживет!

— Ей разве медаль нужна? Ей я нужон, а ты все ла-ла да ла-ла, — ворчал Омелин, продолжая улыбаться.

Через неделю комбат собрал батарею на опушке леса и, как год тому назад в Курской области, принялся сколачивать боевые расчеты.

Возрожденная противотанковая батарея начинала свой новый круг.

Лида Суслина возвращалась в Покровку. Безрукий инвалид — им оказался бывший десантник-доброволец Володя Шуриков — усадил ее у окна и некоторое время отвлекал от невеселых мыслей. Вскоре он сошел, а освободившимися местами завладели женщины с корзинами. Они лузгали семечки и говорили только о рынке, о ценах, о своих базарных знакомых. Для них и войны будто не было. «Откуда вы?! — хотелось крикнуть Лиде. — Да вы же…» Она сдержалась, не крикнула, но едва не расплакалась: никогда еще дорога от Москвы до Покровки не была для нее такой мучительной и долгой. «Только бы хватило сил, только бы встретила мама. Неужели вот так теперь всю жизнь?»