Я пришел домой мрачнее тучи — ведь из-за меня пострадали товарищи. Может быть, пойти к директору и заявить, что только я виноват во всем?

Вечером я встретился с одним из руководителей РМС нашего района.

— Как же так? Я виноват, а исключили других?

— Знаю.

— Я думаю… Может, пойти и рассказать?..

Товарищ из РМС подошел ко мне вплотную и внимательно посмотрел в глаза:

— Я-то думал, ты умнее, а ты…

— Что я?

— А если бы тебя исключили, хотя ты и не принимал участия в этом деле? Неужели ты бы пошел и заявил: «Я не виноват, исключайте других, кто это делал». И назвал имена. Так, что ли?

Я обиделся, сжал кулаки:

— Ты что, с ума сошел? Что я, предатель!

— Предатель! Хочешь попасть в руки полиции? Думаешь, там тебя по головке погладят? Придет время, и тебя исключат. Разве ты не готов к этому?

К «этому» — исключениям, арестам, тюрьмам — мы все были готовы. Готова была и мать. Она никогда не противилась моему участию в нелегальной работе. Только иногда говорила, не надеясь, что я ее послушаюсь:

— Делай, как знаешь, Добри. Но ты мир не переделаешь, только беду на себя накличешь. В душе я и сама коммунистка, придут коммунисты к власти, я первая выйду к ним навстречу.

— Хорошо, мама, — отвечал я. — Только ты скажи, с какого края села придут они: я тоже пойду их встречать вместе с тобой…

На этом разговор заканчивался, чтобы вновь повториться через месяц или два.

Впрочем, мое исключение не заставило себя ждать. В феврале в нашей гимназической организации произошел провал. Я был исключен с оговоркой, что навсегда лишаюсь права поступать в какие-либо учебные заведения царства.

Во время зимних каникул мы создали Рабочий молодежный союз в Брышлянице. После исключения из гимназии я возвратился в село и был избран секретарем РМС. Председателем молодежного общества земледельцев был мой сводный брат Митко. В обществе состояли и мои сводные братья Стефан и Петко. Таким образом, в доме «единый фронт» был создан, создали его и между обеими организациями.

В это время по стране прокатилась волна забастовок и стачек. Наступило 18 марта — день Парижской коммуны. По этому случаю из окружного комитета РМС в Плевене пришла инструкция, где говорилось, что по всему селу должны быть распространены прокламации и лозунги. Прокламации мы писали печатными буквами, чтобы полиция не смогла узнать нас по почерку, а лозунгами решили украсить стены школы, церкви, здание общины и дома сельских чорбаджиев.

Масляную краску взяли у кладовщика кооператива бай Киро, который слыл коммунистом. А для полной конспирации решили, что «художниками» будем только я и Давид.

Ночью мы потихоньку вышли из дома и, прячась в тени заборов, двинулись к церкви.

Скоро на стене красовался лозунг:

После этого мы украсили лозунгами стены школы, общины, корчмы и магазинов. Исписали стены домов самых известных в селе чорбаджиев.

На рассвете работа была закончена. Мы возвратились домой и только теперь увидели: руки наши были перепачканы краской, словно мы красили пасхальные яйца. Пытались отмыться — бесполезно. Что делать? Власти наверняка уже утром начнут искать виновников по всему селу и к нам нагрянут… Я снял со стены керосиновую лампу и стал поливать из нее на руки Давиду. Керосином оттерли и пятна на одежде.

Я заснул на рассвете, а около девяти утра мать разбудила меня:

— Вставай. Требуют тебя в общину.

Сельский рассыльный стоял на кухне.

В общинном управлении меня провели прямо ко кмету. Рядом с ним сидел батюшка, нервно пощипывая бородку.

— Антихрист! — крикнул он, как только я появился в дверях. — Божий храм осквернил! А ведь священное писание учил?! Два года вкушал хлеб святой церкви!

— Батюшка! За что ругаешься? — сказал я, отступая на шаг, ибо отец святой взмахнул угрожающе посохом.

— Подождите, батюшка, — прервал его кмет. — Не надо кричать. Добри все нам расскажет. Может, и заблудился паренек, но он честный, правды не боится.

Из всего этого я сделал вывод, что они ничего толком не знают, и совсем спокойно сказал:

— Господин кмет совершенно прав. Я всегда говорю правду. Но что я могу сказать, если ничего не знаю?

Тут кмет не выдержал и раскрыл карты:

— А кто взял краску у бай Киро? Ты или Давид?!

Оказалось, что кладовщик еще на рассвете прибежал в управление и все рассказал. Испугался за свою шкуру.

Позвали его. Сделали очную ставку. Но я и в его присутствии от всего отказывался: никакой краски не брал, никаких лозунгов не писал! Я уже усвоил первое правило конспирации. Если рассказал одно, говори до конца, иначе спасения не будет.

Спустя полчаса меня везли на повозке в Плевен в управление общественной безопасности.

Там допрос продолжался. И этот допрос запомнился мне на всю жизнь. Привели меня в комнату дежурного.

— Как, признаешься?

— Да в чем признаваться-то?