— Я не потерплю коммунистической заразы в моем полку! Понял?

— Так точно, господин полковник! — ответил я в тон ему.

— Что было, то было. Здесь ты солдат — и никакой политики. Иначе не сносить тебе головы. Я хочу от тебя одного — слушайся своих начальников, а обо всем другом — забудь!

Видимо, из полиции пришло досье, и полковник решил меня предупредить, что ему обо мне все известно. Это была «профилактика» против «большевистской заразы».

— Так и знай: о каждом твоем шаге мне будет известно. И если шагнешь не туда — пеняй на себя!

Письмо занимало целых восемь густо исписанных страниц. Такой плохой почерк и цветистый стиль был только у нашего поэта — Ящерицы. В начале письма шли рассуждения о долге солдата, в конце — здравицы в честь царя и великой Болгарии, наилучшие пожелания Гитлеру, Муссолини и микадо и обращения к всевышнему. В середине же письма Поэт пересказывал новости, касающиеся внутреннего положения Болгарии, и слово в слово переписывал передовую статью из последнего номера нелегальной газеты «Работническо дело».

Письмо Ящерицы было для меня как солнечный луч, чудом пробившийся через толстые стены каземата.

После крупных провалов в воинских конспиративных организациях в 1934—1935 годах партия решила не создавать больше подпольных ячеек в армейских частях. Но можно ли было долгие месяцы обойтись без того, чтобы не обменяться с кем-нибудь заветными мыслями? Хотелось иметь вокруг себя своих ребят. Найти их было нетрудно. Их легко можно было узнать по разговорам, книгам и песням.

Во время полковых поверок один маленький симпатичный солдатик изо всех сил старался перекричать самых горластых:

«Я, господин сержант, новобранец Борис Шаренволов, из села Пордим, Плевенской округи». Вот к нему-то я однажды и обратился:

— Не приходилось ли тебе бывать в Плевене?

— Три года учился там. А ты?

Оказалось, что у нас общие знакомые, мы бывали в одной и той же закусочной, брали книги в одной и той же библиотеке. После того как мы достаточно прощупали друг друга, солдатик как бы между прочим спросил:

— А Коцика знаешь?

Уже в те годы Коста Златарев — Коцик, — геройски погибший в 1941 году, был вожаком плевенской молодежи.

— Как же, это мой друг! У нас давняя дружба и с ним, и с его женой Саней. Очень хорошие товарищи…

— Действительно, настоящие товарищи, действительно — друзья.

Я хлопнул Бориса по плечу и засмеялся. После Борька признался: «Как сказал «товарищи», то я окончательно решил, что ты свой, а опасение все же не покидало: ну, а если провокатор? Тогда решил прибавить к слову «товарищи» еще и «друзья». В случае чего, скажу, что никакого «плохого» смысла я не вкладывал в это «страшное» слово».

Через несколько дней получил то самое письмо от Ящерицы. Положил его в карман, а оказавшись наедине с Борей, отдал ему.

— Прочтешь и вернешь мне. Смотри, чтобы никто ничего не видел.

И по тому, как он проворно спрятал письмо, даже не посмотрев, что ему дали, я понял, не впервой имеет дело с бумагами, которые не предназначаются для чужих глаз.

Возвращаясь в казарму, я весело насвистывал. Теперь уже я не один: рядом единомышленник и товарищ.

Два раза в неделю почтальон приносил мне по синему конверту со штемпелем военной почты. Это были письма от Добри.

Мы сидели с мамой и Матой на кухне, занятые шитьем, когда постучали в дверь:

— Почта!

Такой же синий конверт. Что это может значить? Я только вчера получила его письмо. Не случилось ли что-нибудь? Несколькими днями раньше Добри мне сообщил, что проведет в казарме не сокращенный, а полный срок.

Распечатала письмо.

Слава богу, ничего худого нет. Но тут же все в глазах затуманилось, строчки расплылись, запрыгали. Что все это значит?

Из глаз посыпались слезы, и я опустилась на кровать, словно подкошенная.

— Что случилось, Лена? — спросила мама, встревоженная моими рыданиями.

— В чем дело, Лена? — допытывалась, наклонившись надо мной, Мата.

— Добри… У Добри есть другая невеста…

— Что? — буквально вскрикнули обе женщины и одновременно кинулись к упавшему на пол письму.